Кррр… Тихое потрескивание и мелодичное жужжание дали, пустота. Байкич попытался звонить. Потом изнемог, повесил трубку, вытер лицо рукой, прошел по коридору, заплатил в окошечке за разговор и вышел на улицу.
Когда Байкич на другой день приехал в Белград, он точно знал, что ему следует сделать: заставить их снять с него пятно. В газетах уже не было ни слова о репарационных облигациях. «Оживленное совещание оппозиции». — «На этой неделе большинство министров разъехалось по своим избирательном округам». — «Предстоит ли в скором времени созыв скупщины или новые выборы?» О его заявлении в «Штампе» не было ни звука.
Утро было ясное и тихое. Только что политые асфальтовые тротуары блестели, как длинные черные зеркала. Редкие, кристально чистые звуки автомобильных гудков на перекрестке перед гостиницей «Москва» подымались к такому же чистому небу. Перед кафанами ранние посетители пили черный кофе; официанты спускали шторы и полотняные маркизы, чтобы защитить витрины от солнца.
Ясна была на рынке. Байкич оставил свою дорожную сумку у привратника и, как был, грязный и небритый, глухой ко всему окружающему, сразу направился в редакцию. Он сам точно не знал, чего ожидал от Андрея. Но чувствовал, что должен сперва поговорить с ним. Свежесть словно умытого утра, гармонию красок, благость небес — все это он воспринимал болезненно, хотя и не думал об этих вещах, даже не замечал их. Он чувствовал на себе какую-то грязь, от которой не мог избавиться. В сияющей чистоте этого начинающегося дня он чувствовал себя единственным грязным существом.
Тишина в редакции смутила его. И столы и комнаты были пусты. Только в большом зале, у стола, возле зажженной настольной лампы Байкич увидел Андрея. Он торопливо писал, ничего не замечая вокруг. Лишь тень, упавшая на его лицо, заставила его вздрогнуть.
— А, ты откуда? — Он хотел было прикрыть рукой написанное, но устыдился своего жеста. Рука так и осталась напряженно висеть в воздухе.
Байкичу стало неприятно. Он снял шляпу и, опустив глаза, спросил:
— Что это значит? Куда все подевались?
— Ах да, ты еще не знаешь. Вечернее издание прекращено. Мы целый месяц работали с дефицитом… дай бог, чтобы мы опять не попали в новые руки.
— Дай бог!.. — усмехнулся Байкич. — Что, Бурмаз здесь?
— Нет еще.
Андрей поборол, наконец, свою растерянность и, сделав вид, что приводит в порядок листы бумаги, прикрыл ими то, что писал. Байкич с большим трудом сдержал себя, хотя его так и подмывало высказаться, — неужели Андрей ничего не замечает? Ослеп он, что ли? Или ему безразлично? Байкич вдруг почувствовал себя до ужаса одиноким, и когда Андрей после долгой и томительной паузы спросил его, как он провел время в дороге, он ответил:
— Хорошо… только устал немного.
Каждый из них что-то скрывал, чувствуя одновременно, что это ведет к разрыву их прежних отношений — что в сущности все уже порвано, между ними образовалась пропасть.
К большому креслу был подставлен стул. Значит, Андрей спал в редакции.
— Вы опять не бываете дома? — Байкич не смог удержаться от этого вопроса.
Андрей потупился.
— Нет… у меня было дело.
Запустение господствовало всюду — в безлюдных комнатах, на столах, на телефонных аппаратах, чистых пепельницах.
— Нет… — Андрей поднял голову, — к чему скрывать? Никакого дела у меня не было.
Байкичу хотелось какой угодно ценой заглушить в себе это ощущение пропасти; ничего не случилось, отношения между ними не испортились, Андрей по-прежнему добрый его приятель…
— Почему же вы не пошли домой? Может быть, опять пили?
— Нет. — На лице Андрея мелькнула улыбка. — Только еще собираюсь.
— Значит, жена? Или дети?
— Станка… — В Андрее будто сломался какой-то механизм, заставлявший его держаться уверенно и прямо, он как-то весь обмяк, лицо посерело, усы уныло повисли.
— Больна?
— Нет.
— Какая-нибудь неприятность?
Андрей утвердительно закивал головой. Снял пенсне, чтобы его протереть, и глаза у него стали маленькие, узенькие и подслеповатые. Ему мешал свет лампы. А еще больше смущал его испытующий взгляд Байкича. Андрей уже раскаивался, что начал разговор. Он погасил лампу, и редакция потонула во мгле — глухая стена соседнего здания заслоняла свет. По тому, как Андрей надевал пенсне, Байкич понял, что он плачет.
— Я становлюсь чувствительным к свету, как крот! — проговорил Андрей, как бы оправдываясь. — От такой жизни скоро совсем ослепну. Стоит чуть подольше поработать — и глаза начинают слезиться.
Байкич не поддался обману. Он спросил, словно бы наобум, и сам подивился точному смыслу своего вопроса:
— Разве уже нельзя помочь?
