— Но вы позволяете превращать вас в человека нечестного… вы вдвойне нечестны — и внешне и по существу. Ваша честность… обычный обман, обман формальной логики, с помощью которой истину можно доказать математически, как сказку об Ахиллесе и черепахе{52}. — И этого человека он считал как бы своим духовным вождем! — Помните… мы шли однажды под дождем, и вы говорили, что если человек способен чувствовать правду, то не все еще для него потеряно, он еще может быть полезным… вы уже ни на что не годны. Разве только наилучшим образом подставлять спину… При всем вашем умении вскрывать причины, вы вполне отчаявшееся существо. И никому не легче оттого, что вы не верите ни в судьбу, ни в бога, — а может быть, и верите, черт вас знает! — раз вы не понимаете, что тут можно и надо сделать. Обезумелый, близорукий, перепуганный мышонок в крепко запертой мышеловке общества — вот что вы такое! — Возмущение, разочарование, жалость — все это слилось у Байкича в одно чувство неописуемой гадливости. И, не зная, как бы еще оскорбить Андрея, он прошипел: — Вы истинный христианин, совершеннейший! Я убежден, что вы наслаждаетесь собственным унижением, собственной омерзительностью. Но за все это вы получите награду… на том свете!
— Ладно, а что бы ты сделал на моем месте? — совсем спокойно спросил Андрей.
— Я…
На лестнице послышались шаги и голоса. В смущении Андрей поторопился зажечь лампу. Эти шаги освобождали Байкича от необходимости отвечать. По коридору, за стеклянной перегородкой, прошел доктор Распопович. Высокий рост позволил ему сквозь стекло послать улыбку Андрею. За ним шел Шуневич. Байкич схватил Андрея за руку.
— Кто этот человек? Что ему здесь надо? — спросил он прерывающимся голосом, хотя сразу узнал его.
— Это?.. Да это в сущности еще один директор, Шуневич, приятель Распоповича.
— И приятель «Штампы»!
— Ты его знаешь?
— Мало, очень мало!
Он сказал, чтобы отделаться, — разве мог он теперь посвящать во что-нибудь Андрея? В каждом таится собственный хищник под модным городским одеянием. Байкич взял свою шляпу и направился к выходу. Но в дверях столкнулся с Пе́тровичем. Худосочный репортер уголовной хроники ухитрился охрипнуть и летом. Может быть, борясь с гриппом, он по-прежнему пил «сербский чай»?
— А, вы пешком? — воскликнул он, поднимая брови.
— Как пешком?
— Да где же ваш автомобиль, я что-то его не вижу!
— Какой автомобиль?
Пе́трович сделал серьезную мину, но по глазам видно было, что разговор этот очень его забавляет.
— Я начинаю вас ценить, коллега! Скромность в нынешнее время — весьма редкая вещь.
— Я бы попросил в конце концов разъяснить вашу шутку! — прервал его Байкич, вспыхнув.
— Ах, простите, автомобиль — всего лишь мое предположение!.. Вы совершенно правы, двести динаров за репарационную облигацию сегодня уже большой сдвиг — не правда ли? — особенно принимая во внимание, что через какую-нибудь неделю цена, возможно, поднимется до трехсот, а то и до четырехсот… — И совсем таинственно: — Надеюсь, вы не настолько наивны, чтобы не воспользоваться тем, что сделали для других, — я имею в виду не обычный гонорар… В таких делах надо быть чертовски ловким, надо иметь нюх… и нервы, крепкие нервы! Ах, извините, я вовсе не хочу вас оскорблять… до свиданья, коллега!
И, прежде чем Байкич успел поднять руку, Пе́трович исчез за дверью. Байкич с секунду колебался — бежать за ним или нет. Потом пожал плечами и ушел. Прочь из этого дома! Как можно дальше и как можно скорее! Пойти жаловаться директору, чей приятель — а может быть, и больше, чем приятель, — Драгутин Карл Шуневич? Нет! Шуневич и защита крестьян! Шуневич и протест против грабежа! Шуневич и личная честь! Чтобы Шуневич вместе с доктором Распоповичем сняли с него пятно! Все имеет свои границы, даже и такой абсурд. Или пойти к этому толстяку Майсторовичу, сыну которого достаточно было родиться и достигнуть совершеннолетия, чтобы стать собственником газеты! Помощь таких людей не нужна Байкичу.
Уже в вестибюле он встретился с Бурмазом. Свежий, надушенный, только что из рук парикмахера, после теплых компрессов, Бурмаз сиял.
— Уже! Какой сюрприз!.. Но вы могли попутешествовать еще несколько дней.
— Гадина! Дайте мне пройти.
Охватившее его ранее омерзение теперь ощущалось физически: казалось, станет легче, если его вырвет.
— Уйдите с дороги!
Бурмаз сбросил маску. На лице его появилась гаденькая улыбка.
— И потом? — спросил он значительно.
— Это вы увидите! Отойдите.
Он сделал жест, чтобы его оттолкнуть, но Бурмаз уже отошел. И, уходя, бросил вслед Байкичу:
— Не забудьте только о барышне Майсторович! Ах, да… и билет!
