— Что поделаешь? Кто без греха, пусть первый бросит камень… И, наконец, будем справедливы, о репарационных облигациях, во-первых, мы писали целую неделю, так что надоели и самому господу богу; во-вторых, в таком деликатном вопросе, как курс тех или иных бумаг… Мы прекрасно знаем, что это зависит в первую очередь от кредита, которым пользуется государство на мировой бирже; потом надо принять во внимание неосведомленность публики, которая не сумела удержать бумаги — когда она их имела! — да и само свойство доходов от репарационных облигаций: этот заем не был свободным, добровольным, его нам навязали, да еще в огромной сумме… По настоящее время выпущено на четыре миллиарда шестьсот миллионов! Все это, понятно, оказывает влияние. И одним заявлением больше или меньше, даже если оно исходит от министра финансов, не меняет существа дела. Небольшая оплошность! Всякий настоящий биржевик вам скажет, что для падения репарационных облигаций нет объективных причин, что этот колеблющийся курс, который в степени падения иногда переходит все границы, вызывается только неуверенностью самих бумагодержателей, и пока они не попадут в более надежные руки, колебание курса будет продолжаться. Эх, боже мой, конечно, ужасно, что те, кто больше всего пострадал от войны, сами дают возможность разным спекулянтам и капиталистам воспользоваться быстрым повышением курса, что́ неминуемо произойдет, но таков закон свободного рынка… спекуляция, являющаяся иногда не чем иным, как чрезмерно развитой личной инициативой и доказательством того, что существует свобода, а свобода все же главная основа… это-то мы должны признать. Значит, в конечном итоге не так страшен черт, как его малюют… Но вы все-таки попробуйте поговорить с каким-нибудь депутатом. И спекуляция должна соблюдать границы приличия. Приличие — отличительная черта подлинной демократии».
Единственно, о чем этот любезный человек не упомянул в разговоре с Байкичем, было то, что его газета и «Штампа» уже месяц назад «договорились» о том, как решить вопрос о процентах перепродавцам, другими словами, что конкуренция между газетами прекратилась. Но люди редко бывают откровенны до конца; о самом-то главном чаще всего и забывают сказать.
— Тебя ждет какой-то господин в твоей комнате, я не поняла хорошенько, кто, — сказала Ясна немного взволнованно, — не знаю, что ему надо. Он здесь уже целый час.
Байкич вздрогнул. Неужели… неужели кто-нибудь ему все-таки поможет! Он бросил шляпу в угол, поправил руками прическу, вздохнул полной грудью.
Человек смотрел в окно; в руках он все еще держал шляпу. Услышав, как отворяется дверь, он медленно повернулся: перед Байкичем стоял доктор Распопович.
— Какой отсюда прекрасный вид. Прямо наслаждение! Надеюсь, я не побеспокоил вашу матушку?
— Полагаю, что нет.
— Разрешите сесть? Да… Удивительно, как свет мал! С вашим покойным отцом я когда-то учился в гимназии, как будто так.
— Вы уже один раз говорили мне об этом.
Байкич произнес это неожиданно грубо; и сразу закусил губу.
— Говорил? Неужели? Занятно… — Он смотрел в упор на Байкича своими стеклянными глазами. — Занятно. Но ради этого я бы, разумеется, не стал залезать на вашу мансарду. — Он снова сделал паузу. — Почему вы стоите? Почему не сядете? Мне кажется, так будет удобнее разговаривать.
Байкич не двинулся.
— Впрочем, как вам угодно! Конечно… — Доктор Распопович бросил взгляд на дверь.
— Конечно, конечно, никто нас слушать но будет… моя мать не имеет обыкновения подслушивать у дверей.
— Виноват, я не ее подразумевал.
По-видимому, Распоповичу доставляло удовольствие раздражать Байкича. Последний становился все более нервным.
— Вы…
