— Можете использовать все, чем вы располагаете. Без малейшего колебания. И если понадобится скомпрометировать самого бога-отца, компрометируйте!
Не хватало, чтобы в его дела, кроме Деспотовича, «Штампы», «общественного мнения», приятелей, жены, начали вмешиваться еще и дети. А он? А фабрика? Узнав о финансовом положении Деспотовича, Майсторович понял, что слишком слаб, чтобы выиграть процесс. Деспотович перевернет, да и уже перевернул, все и вся вверх дном. Но уступить в данный момент Майсторович не мог. Раз нет другого выхода, он начнет! Будь что будет! Ради сохранения собственного достоинства. Даже и дети вмешиваются. А ведь он стал на защиту как своего, так и их прав. Зачем ему думать о старике, щадить его память? Разве старик думал о детях? Беречь доброе имя и честь семьи? Плевать ему на доброе имя и честь семьи, когда необходимо спасаться! Он сам себя взвинчивал. Думать о школах, о просвещении? А о нем кто думает? Никто. Значит, каждый сам за себя.
Началось все очень вяло и серо. Зал быстро нагревался. Журналисты, разочарованные, переглядывались. Неужели обойдется без скандала? Свидетели были неуверенны и запуганы; некоторые отказывались от своих прежних показаний. Все утро прошло в мелких стычках и препирательствах. Порядок начал нарушаться. Майсторович забеспокоился. Он стал отвечать на нападки, все более дерзкие и ядовитые. В зале происходило что-то непонятное. И когда пришла очередь доктора Распоповича, он тоже принялся путаться. Он мямлил, ежеминутно себя поправлял, сбивался и, как бы в растерянности, не мог взять сказанного обратно, а говорил он как раз то, чего не надо было говорить; или еще хуже: чересчур горячо стремился доказать то, что не требовало доказательств. Эта мягкость и замешательство, готовность, с которой он отвечал на вопросы и признавал, что это именно так, а не иначе, отнюдь не гармонировали с его высокой, сухой, будто застывшей фигурой, с безупречным покроем его серого костюма из английского сукна. Но как бы то ни было, а процесс вдруг принял другое направление: вместо того чтобы рассматривать степень безответственности «великого благодетеля», доказывать наличие последствий сифилиса и прочего, на первое место выплыл вопрос ссоры тестя с зятем, их многолетняя неприязнь и последнее столкновение.
Майсторович не успел еще прийти в себя, как перед свечами появился Трифун Главички. Майсторовича в краску ударило. Что это означало? Кто привез Трифуна в Белград? Ведь ему надлежало находиться теперь где-то в Баваниште. А вместо его показаний на суде должны были огласить свидетельство врача и его показания местным властям. Майсторович повернулся к своим адвокатам. Они перелистывали бумаги и казались смущенными. А Трифун стоял взволнованный, невыспавшийся и ждал допроса. Его отекшее бритое лицо было бледно. Глаза беспокойно бегали по лицам и предметам, но ни разу не остановились на Майсторовиче. Он показал, что «великий благодетель очень любили, извините за выражение, девочек», но относились к ним по-человечески, «а они, знаете, были как от горы отколотые, и постоянно этим делом занимались, и очень любили старика за это, а еще больше за то, что они изволили платить щедрой рукой, и потому от них никак нельзя было отделаться, сами прибегали и просили барина помочь. И барин им помогали». Трифун в основном подкрепил показания доктора Распоповича о сластолюбии старика и его невоздержанной жизни, но в его изложении все это выглядело человечным и становилось понятным. Покойный читал главным образом книги о французской революции, собирал старые монеты, в родительское воскресенье всегда покупал внукам подарки, «только, знаете, эти молодые господа и барышни не всегда приходили поздравлять, и тогда старый барин, бывало, плакали».
— Ах ты старая бестия, погляди мне в глаза, в глаза погляди! — воскликнул Майсторович вне себя. — Погляди только!
Трифун остался невозмутимым. Он еще раз показал, что «старый барин изволили плакать и горевать, что их никто-де не любит». Это слово «плакали» он повторял с каким-то озлоблением, но во время присяги так смешался, — рука на евангелии дрожала, — что едва выговаривал положенные в данном случае слова.
Надо было во что бы то ни стало прервать слушание дела, отложить его на возможно более долгий срок. А в этот момент для Майсторовича это означало то же, что и проиграть процесс, — он оставался без денег. Но перед угрожавшей ему опасностью окончательно потерять наследство он не мог колебаться. Волнение его улеглось. Появилось холодное спокойствие. Сомнений не может быть: чтобы добраться до наследства, надо свалить Деспотовича; чтобы свалить Деспотовича, надо обеспечить фабрику; а чтобы обеспечить фабрику, надо удовлетворить домогательства Шуневича. Получался заколдованный круг. Майсторович теперь ясно сознавал, что все его интересы заключены в этом кругу, и в то же время всем своим существом противился стремлению втянуть его в этот круг. Мысль, что выпуск обуви попадет под контроль общественного мнения, казалась ему нелепой. Он нагнулся к старшему адвокату.
