Угол улицы Князя Михаила и Обиличевого венца по крайней мере один раз в день выглядел по-европейски. Это бывало чаще всего во время тумана, то есть обычно осенью, примерно между шестью и семью часа ми вечера. Тихий перекресток к этому времени оживлялся — люди выходили из канцелярий, банков, школ и спешили домой, наслаждаясь тем, что могут пройтись по главным улицам среди гуляющей публики. Машины продвигались с трудом, и перед полицейским в белых перчатках раздавались протесты пыхтящих моторов. На мокром асфальте, в котором отражались силуэты прохожих, окружающих домов и освещенных витрин, ярко горела красная электрическая реклама — огромные буквы оповещали, что в этом высоком, холодном, новом, но уже старом здании на углу помещалось акционерное общество «Штампа». Этот угол был так ярко освещен, тут всегда было так оживленно и шумно, что на другую часть перекрестка как-то не обращали внимания. Там в полумраке тонули маленькие кафаны, блоки неотделанных плохоньких домишек, овощные лавочки у старых, покосившихся ворот, с корзинами яблок и позднего винограда, освещенными карбидными лампами.
Современная ежедневная газета — это прежде всего здание, которое не отвечает своему назначению. Если газета процветает, то здание оказывается недостаточно поместительным, всегда где-то что-то ремонтируется, ломается или пристраивается; покупают новые машины, устраивают новые кабинеты для редакторов, ставят новые телефоны. И несмотря на все это, остается впечатление чего-то скученного и временного. Если же газета находится в состоянии упадка или даже только застоя, то здание кажется чересчур просторным, быстро разрушается, машины не работают, а потому начинают ржаветь и портиться и, хотя все стоит еще на своих местах, отовсюду веет особым затхлым запахом запустения. «Штампа» со своими двумя выпусками, утренним и вечерним, причем последний принужден был уже сокращать количество страниц, постепенно приближалась ко второму типу газет. Здание «Штампы» было построено на скорую руку из старого материала на развалинах бывшего винного погреба, разрушенного бомбардировкой в 1914 году, и, хоть фасад его был выложен искусственным камнем и украшен огромной световой рекламой, оно не было рассчитано на долговечность. Большую ротационную машину, помещавшуюся в бывшем винном погребе, перенесли на бетонный фундамент, но это не помогло. Стоило машину пустить в ход, как все здание начинало сотрясаться и дребезжать: и световые рекламы, и кривые, тесные коридоры, и комнаты с окнами, выходящими на глухие стены соседних домов, и линотипы, и телефоны, и машины для стереотипии, в которых кипит свинец, и круглые стенные часы, и желтые перегородки в административном отделе. Все здание представляло собой огромный расхлябанный музыкальный ящик из сухих бревен, связанных для прочности железными балками и бетонными плитами. Но сила и ценность всякой газеты, в том числе и «Штампы», никогда не зависели от потрескавшихся потолков или деревянных лестниц; силу ее составляет капитал, скрытый за этим облезлым фасадом, а ценность создают люди, запертые в этих темных помещениях, в сырых фотолабораториях, цинкографических и телеграфных кабинах, в канцеляриях, машинных отделениях, подвалах и на чердаках. Ценность газеты — это вложенный в нее труд людей.
Но Байкич, который сидел, устало склонившись над столиком, с красным чернильным карандашом в руке, испытывая острую боль в груди и между лопатками от долгого сидения и задыхаясь от запаха сырой бумаги и типографской краски, сам по себе не представлял никакой силы. За восемьсот динаров в месяц он два раза в сутки прочитывал восемь, шестнадцать или тридцать две страницы «Штампы», по четыре столбца на каждой, с нонпарелями, петитами и марашками, и красным карандашом исправлял набранные «у» или «о» на «а» или «е». Он не имеет права ни пропустить, ни задержать то или иное известие. Байкич всего-навсего «технический работник». Еще более незначительную силу представляет Андрей Дреновац со своими большими знаниями, кроткими голубыми глазами и бородой.
