Руки задрожали, дыхание спёрло. Я не мог промолвить ни звука, лишь открывал и закрывал рот да таращась на оружие потихоньку осознавал: "Конец путешествия близко. А ведь Серафим, сказав накануне, что скоро всё само собой разрешится, вновь оказался прав".
Тут-то меня из ступора и вырвал жуткий, душераздирающий крик. Доносился он из яранги, куда батюшка отволок нашего башкира. Вся команда припустила на выручку, голос, конечно, принадлежал не Серафиму, но и не Таймасу — хрен знает, может ли такой тембр, вообще, быть у человека. У Сирина, во время нашей первой встречи, когда тот тащил меня над лесом, и я полоснул его ножом, вопль был схожим.
Поскольку я находился всех дальше, то, соответственно, прибежал самым последним. Вломившись под крышу, обнаружил следующую картину: в неровном свете очага, мальчишка и грек изо всех сил пытались удержать извивающегося башкира, а старец старался прижать к его лбу нательный свой крест. Из-под распятия вырывались протуберанцы тёмной энергии, такой вид силы я увидел впервые. Товарищи с трудом удерживали Таймаса, я поспешил им помочь да навалился на кучу малу всей своей массой. Сквозь нагромождение конечностей, дотянулся до шеи предателя, придавил его кадык и наконец, тот ослаб, закатил глаза, изо рта потекла густая, белая пена.
— Всё, отпустите его, он сейчас не опасен, — разрезая громкое дыхание друзей да бешеный стук сердца, до сознания донёсся властный, чеканный голос Серафима. Мы с Атанасом дружно ослабили хватку, увидели что рецидив это не вызвало, отпустили болящего да поднялись, а вот пацан, похоже, что приказ даже не слышал, поскольку, так и продолжал сжимать в объятиях замершее, окостеневшее тело. Вроде бы, человек потерявший сознание должен быть полностью расслабленным, тут же наблюдалось невероятное напряжение всех мышц.
Спустя секундное замешательство, силком еле-еле оторвали Анику от затихшего Таймаса. Я развернул пацана лицом к себе и, встряхнув за плечи, вгляделся в глаза — те оказались абсолютно стеклянными. Пару раз хлестнул его по щекам — реакции ноль…. Только после того, как старец приложил мальчишке ко лбу крест, Аника резко пришёл в себя, взгляд его стал осмысленным и он попытался меня ударить.
Перехват летящего кулака, поворот зажатой кисти и горе боксёр стоит в неудобной позе: на носочках, с неестественно вывернутой рукой.
Повисшую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров, прервал сдавленный хрип:
— Ааа… больно же, отпусти, я в норме…
— Точно?.. — переспросив, я покосился на экзорциста.
Старик кивнул, мальчишка в такт просипел:
— Точно, точно…
Пожав плечами, я ослабил захват. Потеряв равновесие, пацан хотел нырнуть лицом в пол, однако совершить сей подвиг ему не удалось. В последний момент я поймал мальца за шкирку, да встряхнув, поставил на ноги.
Аника непонимающе затравленно покрутил головой и, встретившись взглядом с Серафимом, выдохнул:
— Что это было?..
Вопрос заинтересовал всех присутствующих, мы с Атанасом, демонстративно изогнув брови, уставились на старика. Тот же посыл проигнорировал, указал пальцем в затихшего башкира да скомандовал:
— Тащите этого на свежий воздух, пока не очухался надобно привязать его к дереву. Не расслабляйтесь — самое интересное ещё впереди…
Пока пришедший в себя Аника, под чутким руководством капитана, прибирался в лагере, батюшка помог мне с трупами. Когда тело последнего из ворогов скрылось в чёрной толще воды, старик, тяжело вздохнув, заметил:
— Даже и сделать для них больше нечего — язычники, ни отпеть, ни предать земле.
При ясно-морозном небе, восток несмело окрасился. Яранга разобрана, трупы утоплены. Всё ещё находящееся без сознания окостеневшее тело предателя, надёжно привязанное к кривой сосне, вытаращилось стеклянными, выпученными глазами на робкий, северный восход. Выражение его лица, я сначала, вообще, принял за маску смерти, но приглядевшись, понял: "Нет — не умер, грудь, хоть и еле-еле, а вздымается".
— Ну, что же… — вздохнул Серафим, — Утро уже, надо дело доделать, пойдём — помолимся. — Сказав это, старец направился в ярангу и спустя минуту вышел оттуда уже в священническом одеянии.
Встав возле батюшки и искоса поглядывая на пленника, мы стали внимать.
Серафим начал:
— Облецитеся во вся оружия Божия… — я, поняв, что стал участником ритуала по изгнанию беса, внутренне подобрался.
— Станите, убо препоясани чресла ваша истиною и оболкшеся в броня правды… — казалось, что сама природа, затихла, вслушиваясь в речитатив старика.
— Над всеми же восприимше щит веры, в нем же возможете вся стрелы лукавого разженныя угасити… и меч духовный, иже есть глагол Божий… — монотонно лились его слова.
Тут мне вспомнилась молитва Серафима, посредством которой меня перенесло в райские чертоги, и я попытался достичь познанного тогда состояния, но через какое-то время, сокрушённо осознал: "Ничего не выйдет — наверное, случай не тот…"
Вынырнув из дум, я вновь обратился в слух.
— Заклинаю тя, злоначальника хульнаго, — суровость голоса возросла, Таймас в бессильной злобе зарычал.
