И все же, должно быть, она была права – мы все были слишком заняты своей сиюминутной, быстротекущей и такой, в общем-то, неуютной и зыбкой жизнью и не заглядывали в вечность, в которой нам не было места, а она отлично понимала, что работает именно для вечности, работает каторжную работу, ибо творчество – это не только вдохновение и радость отдачи, но и тяжкий, изматывающий, изнуряющий повседневный труд. А повседневность ей так мало оставляла времени на этот труд, требуя от нее иного труда, зачастую отнимающего все время и силы… И если мы – те, с кем хотя бы на короткое время столкнула ее судьба, – не могли сделать для нее немыслимого, то больше того, что мы делали, сделать все же могли и должны были!..
И все мы – как те, кто встречался с ней после ее возвращения на родину, так и эмигранты, с которыми перекрещивались ее жизненные пути в Чехии и Париже, – все мы в одинаковой мере виноваты перед ней и несем горькую ответственность современников…
Ну, а что касается Тарасенкова и упрека по поводу комнаты, то у него у самого не было того, что называлось «жилплощадью», он жил у тестя, стесняя этим его и себя, и свою жилплощадь он получит только в 1950 году. И был он всего лишь сотрудником журнала «Знамя», даже не членом редколлегии, и в Союзе писателей веса не имел. А про «ночные походы» Марины Ивановны догадывался ли Тарасенков? Я об этом не подозревала, это знали только те, кого это коснулось, но они молчали…
Запись из черновой тетради Марины Ивановны Аля датирует 5–15 сентября 1940 года; это были очень трудные дни. Впрочем, а какие были легкими?! Но в эти дни Марина Ивановна впадает уже в полное отчаяние.
Июнь – июль прошли в хождении на таможню, в добывании вещей. Затем перевозка вещей. В августе комната на Герцена превращается в склад или камеру хранения: ящики, корзины с книгами, тюки, чемоданы, дорожные мешки. Марина Ивановна в ужасе, что все это может рухнуть и отдавить ногу Муру, который так неуклюже двигается в узком проходе. Она пытается рассовать вещи по знакомым, но все так тесно живут и мало что могут поставить у себя. Тарасенков устраивает корзину с книгами к своим друзьям Ельницким, которые не знакомы с Мариной Ивановной, но рады ей помочь, и на Малом Николо-Песковском в тесной передней Ельницких устанавливается эта корзина, на которую до осени все жильцы будут натыкаться. Марина Ивановна с Муром носят связки книг в букинистические магазины, но книги на иностранных языках плохо идут. Марина Ивановна раздаривает вещи, книги, но уверяет, что количество их от этого не убывает.
Она бегает по объявлениям, она дала уже четыре объявления в газете – ищу комнату, хочу снять комнату, – но с сыном никто не сдает.
А дни проскакивают, день за днем, уже кончается август, вот-вот вернутся с юга Габричевские, и надо съезжать. А куда?
И Муру надо первого сентября идти в школу. В какую? В школы принимают по районам, нужна справка о прописке в том районе, где находится школа. А если он нигде не прописан?! В дневнике Мура есть запись, сделанная еще 14 августа: «Тарасенков обещал мне ходатайство от ред. “Знамя” для поступления в школу…» С ходатайством приняли, и он первого сентября пошел в школу недалеко от Мерзляковского переулка. Но где он будет жить дальше, где они найдут комнату и найдут ли? И опять менять школу, какую уже по счету!
И Марина Ивановна боится жить без прописки, ее прописали на улице Герцена в университетском доме временно, на два летних месяца, и срок прописки миновал, больше не прописывают. Марина Ивановна каждую минуту ждет появления управдома или участкового или еще кого-нибудь, кто напомнит ей, что она «нарушает!». И она, презирающая все земные путы, земные несвободы, условности земного бытия, – боится, панически боится нарушить правила.
И к тому же еще каждые две недели ее ночные походы и страх ожидания – примут или не примут передачу. «В списках не числится!» И что это будет означать? И тем, кто не числится, лучше им будет от этого, хуже?! И чего им желать, что наколдовывать – чтобы числились или чтобы не числились?.. А себе? Сейчас хоть знает: приняли деньги – жив еще. А что тогда?..
И уже лето 1940 года повторяет даты лета 1939-го. Уже идут годовщины: 18 июня годовщина приезда в Россию. 19-го – в Болшеве – свидание с мужем. 27 августа годовщина ареста Али, ровно год, как ее, в босоножках, в красной безрукавке, увели на рассвете… И ночь на 27 августа Марина Ивановна проводит на Кузнецком Мосту, во дворе дома 24, и передает Але на Лубянку деньги. Она надеется, что деньги передадут сразу, в тот же день, и Аля догадается, что мать помнит, что она в эту ночь была тут, рядом с ней…
