«NB! Смысл: Мы, поэты, просыпаясь – засыпаем! NB! В этой поэме все осмысленно».
И еще и еще, не пропуская ни запятой, ни ударения.
Но это все было не главное – главным была запись, которую она оставила в конце «Поэмы Воздуха»: почему, для чего она написала эту самую трудную, самую жестокую, так мало понятную свою поэму…
Как мне была нужна эта тетрадь, когда я работала над книгой «Скрещение судеб». И именно эта запись! Я хотела подтвердить свое предположение, почему «Поэму Воздуха» переписывает Марина Ивановна ночью для Ахматовой, почему эту поэму она хочет прочитать в Чистополе Чуковской и Арбузовой почти накануне того дня, когда покончила с собой… Но тетрадь пропала! А в памяти, конечно же, спустя столько лет не могли сохраниться пометки, сделанные в сороковом году. Помнилась фраза, что написана была эта поэма, чтобы «опробовать смерть»! Но как можно было довериться столь смутным воспоминаниям?..
Когда я хватилась тетради, Тарасенков давно уже умер, спросить было не у кого. Я перерыла все ящики, распотрошила все папки с архивом – нигде! А у нас никогда ничего не пропадало… Не один раз я принималась рыться в книгах, понимая бессмысленность этого занятия, ибо Тарасенков мог поставить тетрадь только там, где ей долженствовало стоять. Я даже одно время стала убеждать себя, что, может, и не было этой тетради, может, мне причудилось?! Да нет, была! Мне так врезалась в память та сцена за стеклянной дверью. Уже несколько раз я подогревала чайник и все не решалась войти с подносом, прервать… И потом после ухода Марины Ивановны, когда я просматривала ее пометки, – так поразило меня, что она пишет с твердым знаком и ятью! У нас никто так не писал.
А время шло своим чередом… Книга «Скрещение судеб» была уже напечатана. Наступил 1990 год. Была зима. И пришел из Америки, из издательства
В сопроводительном письме говорилось, что издатель
В том, что это тетрадь Тарасенкова, сомнений быть не могло, достаточно было только взглянуть на почерк или снять с полки другие тетради и положить рядом! Но как эта тетрадь могла попасть к букинисту? И почему букинист продал ее Профферу как тетрадь Гладкова?
Несколько дней я билась над этой загадкой. Обзванивала всех – увы, их уже совсем немного осталось, – кто в те годы встречался с Тарасенковым и Гладковым, но никто мне не мог ничем помочь. И вдруг в одном из телефонных разговоров была обронена фраза об аресте Гладкова – и меня как током ударило! Господи, да как же я могла забыть ту ночь? Да я никогда и не забывала!.. Просто в памяти, в глубинных завалах пережитого, отдельно, не перекрещиваясь, хранились воспоминания и о той ночи, и о той тетради.
А было так: после войны Гладков стал заходить на Конюшки. Его интересовала Цветаева, у него было мало ее стихов, и Тарасенков ему их читал и переписывал. Гладков тоже был библиофилом, и разговоры о книгах велись бесконечно. А где-то осенью Гладков пригласил нас посмотреть его библиотеку. Его арестовали 1 октября 1948 года – значит, это было в конце сентября, перед самым его арестом, а может быть, и в ту самую ночь… Этого уже не узнать. Книги у него были интересные, но собирал он их без всякой системы. Жил он, кажется, один, квартира имела холостяцкий вид. Он сам варил кофе, угощал нас. Сидели допоздна. Читали стихи, главным образом Цветаеву. Ушли далеко за полночь. Когда мы отворили парадную дверь, – машины, стоявшие у подъезда, как по команде включили фары и ослепили нас. А надо сказать, в те годы частных машин почти не было и ими не были забиты дворы, как ныне, и они не парковались у подъездов. Это могли быть только казенные машины… Тарасенков крепко взял меня под руку, и мы прошли мимо каких-то мужчин, которые нас явно разглядывали. Мы шли по тротуару, боясь оглянуться, нам казалось, что за нами идут…
– Что-то мне это совсем не нравится, – шепнул Тарасенков. – Они кого-то ждут…
Мы оказались не теми, кого они ждали, но кто знает, может, как раз они и ждали, чтобы мы ушли… По-всякому случалось в те годы. Знаю только, что через день или два, не помню точно, Тарасенков пришел из редакции серый, убитый.
