И отстояв ночь в замкнутом со всех сторон дворике и просидев в приемной за решетчатой стеклянной стеной, она бежит вниз по Кузнецкому, она всегда – бежит, легкая, стремительная, бежит к Манежу, потом мимо университета, через двор к тому корпусу, где в квартире Северцовых – старенькая няня и чудный кот, «мышиный, египтянин, на высоких ногах, урод, но божество…». Прибегает в комнату Зоологического музея, заваленную ящиками с книгами, тюками, чемоданами, в комнату, из которой через три дня она должна съехать…
И, как утопающий за соломинку, она хватается за последнюю надежду, понимая, что надеяться не на что, но уж чтобы все дороги были исхожены, все возможности испробованы, – она снова обращается в Союз писателей. В тот день, 27 августа, она пишет письмо Павленко, пишет по новой орфографии без ятей, без твердых знаков, нарочито изменяя своей привычке придерживаться старого правописания. И подпись «Цветаева» покажется такой непривычной для тех, кто имел дело с ее рукописями и письмами.
