Но мне не раз доводилось слышать, как она произносила:
– Уж коль впустили, то нужно дать хотя б какой-то угол! И у дворовой собаки есть конура. Лучше б не впускали, если так…
Странно, но там, в кабинете столь влиятельного и прославленного в те годы писателя, автора романа «На Востоке», в котором он поет осанну Сталину, – она не доказывает своего права на жилплощадь в Москве, на какие-то жалкие метры, чтобы было где поставить стол и две койки, чтобы была крыша над головой.
Что ей мешает? «Гордость и робость – родные сестры…» Это?! Или ее завораживает галантное обращение Павленко?
Но спустя день или два она будет доказывать это свое бесправное право на Москву поэтессе Вере Меркурьевой, старой, беспомощной, которая когда-то писала стихи, а теперь подрабатывает переводами и проводит лето вблизи Коломны. «Мы здесь живем на травке, я почти не двигаюсь…» Она зовет Марину Ивановну к себе «на травку» и очень сожалеет, что та не может приехать.
Вот на это письмо Марина Ивановна и отвечает Меркурьевой 31 августа. А в этот день, 31 августа, ее вызывают на Старую площадь, в ЦК. Наверное, она сразу поняла, что вызов этот связан с той телеграммой, которую она послала Сталину. И хотя Старая площадь – это не Лубянка, но все же… А она так привыкла всего бояться и ждет, и не знает откуда, и как, и когда придет какая беда. Она просит Вильмонта сопровождать ее, побыть с Муром, пока она будет в этом доме на Старой площади.
Мур запишет в дневнике: «Вчера мать вызывали в ЦК партии. Мы с Вильмонтом ее ждали в саду-сквере “Плевна” под дождем. В ЦК ей сказали, что ничего не могут сделать в смысле комнаты, и обратились к писателям по телефону, чтобы те помогли».
Без сомнения, цековский партчиновник, прежде чем встретиться с Мариной Ивановной, связался с Союзом писателей и был в курсе всех ее дел, так что звонок к «писателям» был пустой формальностью. «Не я одна…» – пишет Марина Ивановна Меркурьевой, но – «…Я не могу, не кривя душой, отождествлять себя с любым колхозником – или одесситом – на к-го
Не поминает, видно, Марина Ивановна об этом и у нас в Конюшках, куда она приходит вечером того же дня с Вильмонтом. Такое бы запомнилось, да и при всей моей нерадивости и нелюбви записывать – записала бы. И узнаю я о телеграмме Сталину и о походе в ЦК только в середине девяностых годов, когда в печать проникают неизвестные мне отрывки из дневника Мура.
Но почему Вильмонт? Могла не разыскать Мулю. В ЦК любили вызывать срочно. Но и могла захотеть, чтобы ее сопровождал именно Вильмонт, к нему она тогда относилась особо…
Впрочем, пора уже привести письмо к Меркурьевой:
