Милый тов. Т.
Ваша книга – прелестна. Как жаль, что Вы (то есть Кемине) не прервал стихов.
Ваш перевод – прелесть. Что́ Вы можете – сами? Потому что за другого Вы можете –
Скоро я Вас позову в гости – вечерком – послушать стихи (мои), из будущей книги. Поэтому – дайте мне Ваш адрес, чтобы приглашение не блуждало – или не лежало – как это письмо.
Я бы очень просила Вас этого моего письмеца никому не показывать, я – человек уединенный, и я пишу – Вам – зачем Вам другие? (руки и глаза) и никому не говорить, что вот, на днях, усл. мои стихи – скоро у меня будет открытый вечер, тогда
Всякая рукопись – беззащитна. Я вся – рукопись.
И снова начинается волшебная игра, и Марина Ивановна ткет уже серебряную паутину, которая, как эолова арфа на ветру, будет звучать музыкой стихов. Когда-то она писала: «Так, выбившись из страстной колеи, Настанет день – скажу: “не до любви!” Но где же, на календаре веков, Ты, день, когда скажу: “не до стихов”». Из «страстной колеи» она так и не сумела выбиться, но день, когда «не до стихов», все же пришел. Стихи – это работа, и на эту работу нет времени и сил, потому стихов так убийственно мало! Но даже те несколько законченных стихотворений, и незаконченных, и отдельные строфы, которые есть в тетрадях последних российских лет, говорят о том, что талант ее не оскудел и что стихи сопровождали ее до конца дней, и это только нам осталась «непоправимо белая страница…»
Где-то в гостях Тарковский – где, он уже не помнит – читал стихи:
Присутствовала Марина Ивановна, и 6-м марта 1941 года помечены ее стихи:
