Как это случилось? О, друг,
Это письмо есть акт моей
Теперь главное: если Вы без меня
Друг, я Вас не утешаю, я себя ужасаю, я не умею жить и любить здесь…»
И 22 сентября – Константину Родзевичу:
«…Арлекин! – так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть – Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого и, может быть, в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня – хаос, – а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку право выбора: или все – или ничего, но в этом
Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я до Вас любила: деревья! Все любила, все любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не
И снова письма, письма Бахраху, Родзевичу, другим. Она открыта в своих чувствах и не умеет их таить. И письма часто пишутся с черновиками, которые остаются в тетради. «Тетрадь – гласность, если не нынешняя, так грядущая», – говорила Марина Ивановна. А к своим письмам у нее особое отношение: когда остывает увлечение, для нее письмо – только литература! И она даже делала подборки писем и собиралась их опубликовать…
Если почти все романы Марины Ивановны начинались со стихов, ею увлекались как поэтом и преклонялись перед ее талантом, то на сей раз все произошло иначе. Родзевич не понимал ее стихов: «Я – не его поэт!» Судя по воспоминаниям современников, особым интеллектом он не обладал, но был решительным и смелым человеком и не раз смотрел смерти в глаза.
Биография его причудлива, в какие только передряги он не попадал! Он был и красным, и белым, и, видно, красным по велению сердца, а белым – волею обстоятельств, ибо потом он станет членом Французской компартии. В Россию он не рвался, как Сергей Яковлевич, и приедет только в шестидесятых годах, туристом. О Сергее Яковлевиче он говорил, что тот был совсем не приспособлен к сложной и двойной жизни разведчика. О себе он рассказывать не любил… Петербуржец, в годы Первой мировой войны бросает университет, идет на фронт. Служит во флоте мичманом. Революция застает его на Черном море. Он примыкает к большевикам. Становится комендантом Одесского порта. Сражается с интервентами. Его назначают одним из командиров Нижне-Днепровской красной флотилии. Попадает в плен к белым. Его приговаривают к расстрелу. Генерал Слащев, знавший его отца, военного врача царской армии, предлагает ему перейти на сторону белых и спасает ему жизнь. Далее Родзевич сражается против красных и с Белой армией отступает. Затем эмиграция, Чехия, Париж. Роман с Мариной Ивановной не помешал добрым отношениям с Сергеем Яковлевичем, и они вместе принимают активное участие в Евразийском движении, а где-то в тридцатых годах, будучи уже тайным сотрудником НКВД, Сергей Яковлевич привлекает и Родзевича к работе на советскую разведку[53]. Затем Испания, Родзевич в рядах интербригады. Но по окончании войны он не едет в Москву, как это сделали многие, а возвращается в Париж. Во время немецкой оккупации участвует в Сопротивлении. В 1943 году попадает в немецкий концлагерь. В 1945-м его освобождает Красная армия, но он предусмотрительно тут же переходит в американскую зону. Как видим, он оказался более дальновидным, чем Сергей Яковлевич… А дальше снова политическая деятельность, связанная с левыми французскими организациями.
В старости, должно быть, оглянувшись на свою так бурно прожитую жизнь, он начинает понимать, что ничего не останется от него, кроме
