А жизненные пути Сергея Яковлевича и Родзевича перекрестились в Галлиполи, где они оказались с остатками разбитой Белой армии. Потом они вместе учились в Пражском университете, жили в «Свободарне» – общежитии-казарме для студентов; тогда-то Марина Ивановна и познакомилась с ним. Поначалу она не приняла его душой и даже с некоторой издевкой относилась к его «мотыльковости» (слово Али!), легковесности, непониманию, незнанию литературы и слишком среднему его калибру. Но «маленький Казанова», как называл его Сергей Яковлевич, сумел увлечь…
Однако и этот роман, как и все другие романы Марины Ивановны, был скоротечен. Ум ли не дремал и быстро отрезвил ее, и снова: «разноголосица чувств, дел, помыслов: их руки не похожи на их дела и их слова – на их губы…» Родзевич ли был ошарашен, напуган лавиной чувств, обрушившихся на него, – «каждое мое отношение лавина…», Сергей ли Яковлевич был причиной – не наше дело
10 января 1924 года Марина Ивановна пишет Бахраху:
«Милый друг, я очень несчастна. Я рассталась с
…Мое будущее – это
Его жизнь она не разбила, и, несмотря на трудность и опасность своего пути, он дожил до глубокой старости в семейной заводи, женившись дважды[54]. А что касается ее, то дорога стихов – это была единственная ее дорога в жизни, на которой она не сумела заблудиться. И в общем-то, уже довольно скоро становится ей безразличным, ведет ли эта дорога к нему или не ведет. Его уже не существует. Он только повод к ее переживаниям, тоске, трагедии – а без трагедии она не может жить, – к стихам. Она уже совсем нелестно будет говорить о нем и пригвоздит, быть может, к вечности в своей тетради вовсе не таким, каким рисует в письмах, и не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким предстал он ей в момент разочарования, досады, гнева. Как в увлечениях, так и в разочарованиях она безмерна и объективной быть не хочет, не может, не умеет…[55] Ее час с ним кончен, остались стихи, дорога в вечность, где он, они будут лишь сноской к ее стихам: «В людях я загораюсь и от шестого сорта, здесь я не судья, но – стихи!..»
Встрече с Родзевичем мы обязаны «Поэмой Горы» и «Поэмой Конца», но, еще не расставаясь с ним, Марина Ивановна писала все тому же Бахраху: «Я сейчас накануне большой вещи, это меня радует и страшит…»
Но если в январе – феврале она создает «Поэму Горы», а в феврале – июне – «Поэму Конца», то ноябрем того же 1924 года помечена «Попытка ревности», но это уже, быть может, иной разрыв иного увлечения… Одни приписывают эти стихи разрыву с Родзевичем, другие упоминают Марка Слонима.
Порвав с Родзевичем, она сначала ищет утешения «заустно и заглазно» все у того же Бахраха:
«Друг, Вы теперь понимаете, почему мне необходимо, чтобы Вы меня любили. (Называйте дружбой, все равно.) Ведь
Но тут же ищет защиты и у Марка Слонима, он ближе, он рядом, он в Праге, он работает в журнале «Воля России», печатает ее стихи. А Марине Ивановне, по ее словам, было необходимо на кого-то опереться, иметь «дружеское плечо». Впоследствии об этом Слоним напишет в своих воспоминаниях:
