«Ей показалось, что я могу дать ей эту душевную поддержку, тем более что и я в это время разошелся с моей первой женой, и в приблизительном сходстве личных осложнений МИ увидала залог взаимного понимания. Но тут произошло столкновение наших индивидуальностей, темпераментов и устремлений. Во-первых, как обычно, МИ создала обо мне некую иллюзию: она представила себе меня как воплощение духовности и всяческих добродетелей, совершенно не зная ни моей личной жизни, ни моих наклонностей или страстей или пороков. Поднявшись в заоблачную высь, она недолго в ней парила, и приземление, как всегда, причинило ей ушибы и страдания. Во-вторых, она от близких требовала безраздельной отдачи, безоглядного растворения, включая жертву, причем хотела, чтобы принес ее не слабый, а сильный человек, слабого она бы презирала.
В одном письме к Тесковой в апреле 1929 года МИ откровенно признается: “Раньше я давала, как берут – штурмом! Потом смирилась. Людям нужно другое, чем то, что я могу дать”. Но дело было прежде всего в том, что она сама отбрасывала предложенное другими – она желала большего. Я же не мог принять ни штурма, ни абсолютов, сводившихся к отказу от жизни, от самого себя, от собственного пути. Она помнила, как я однажды ответил ей: “Одна голая душа! даже страшно”. Она этого не могла мне простить, а еще пуще ее обижало, что я не испытывал к ней ни страсти, ни безумной любви и вместо них мог предложить лишь преданность и привязанность, как товарищ и родной ей человек. МИ писала: “Я хотела бы друга на всю жизнь и на каждый час (возможность каждого часа). Кто бы мне ВСЕГДА, даже на смертном одре радовался”. А я знал, что наши жизненные пути не совпадают, только порой скрещиваются, и что у нас обоих совершенно неодинаковые судьбы. Отсюда ее ошибочное мнение, будто я ее оттолкнул, более того, променял на ничтожных женщин, предпочел “труху гипсовую каррарскому мрамору” (так она писала в “Попытке ревности”)».
И снова оборвалась с горы… «Влеченье – род недуга». У каждого художника свой путь поиска. Кто создает без плоти и страстей бессмертную Лауру, кто мечется от одного к другому, сжигая себя в огне страстей. В искусстве же важен не поиск – важен результат, а нам известно, что в двадцатых годах творчество Марины Ивановны достигает небывалого расцвета, и увлечения сменяются одно другим. И каждый раз она обрывается с горы и каждый раз разбивается вдребезги… «Я
А если бы она не разбивалась и если бы не было полетов, то, может быть, и не было б стихов… Кто знает, как растут стихи и что поэту необходимо для их роста…
И при всех ее падениях и взлетах, при всех разочарованиях и увлечениях всегда присутствует Сергей Яковлевич… Он прошел словно тенью через всю ее жизнь, и мы почти что ничего о нем не знаем. От Марины Ивановны остались тома писем о ее чувствах, переживаниях, романах, сбывшихся, несбывшихся, от Сергея Яковлевича – о его душевной муке – одно письмо к Волошину. (Во всех письмах к сестрам, к Лиле, с которой он был особенно близок, он никогда ни словом не обмолвился о тяготах семейной жизни и о Марине Ивановне, если писал, то всегда уважительно и добро.) Письмо к Волошину как раз и относится к тому времени, когда Марина Ивановна увлекается Родзевичем.
