«Сегодня мы приглашены к Тарасенковым. Я очень рад к ним пойти; он очень симпатичный и благожелательный человек. От них обоих исходит впечатление какой-то свежести чувств и восприятия – они могут с настоящим жаром говорить о книге, об авторе… Тар<асенков> два раза был с матерью на таможне и сегодня придет – мать ему передаст часть своих рукописей – Тар<асенков>, конечно, очень рад».
Не помню, появилась ли Марина Ивановна одна на Конюшках с тем самым своим заветным чемоданом с рукописями, или ее сопровождал Мур, или привел Тарасенков; помню только этот небольшой дорожный чемодан, плоский, темный, кажется, черный. Она поставила его на спинку круглого кожаного кресла и, отщелкнув замки, подняла крышку.
– Здесь самое для меня дорогое – письма, фотографии близких, мои тетради…
Помню, я обрядила этот чемодан в какую-то старую пеструю наволочку, чтобы он не так пылился, и мы засунули его под мою кровать, решив, что это самое сухое и самое потаенное место. В комнате у одной стены стояла деревянная кровать со шкафчиком, сделанная по эскизам отца, а впритык к ней, под углом, тахта, покрытая тяжелым, сложенным вдвое ярким паласом, который дала нам Лиля Брик, увидя, что тахта прохудилась. Палас этот висел когда-то на даче у Бриков в комнате Маяковского. Вот в этот-то угол под кроватью, за тахту, мы и засунули чемодан. Потом, когда Марина Ивановна приходила, мы не раз его вытаскивали, и она что-то брала оттуда, что-то клала туда, иногда листала тетради, делала выписки. В чемодане лежали толстые, типа общих, ученические тетради и небольшого формата записные книжки на пружинках, пачки писем, туго перевязанные шнурком (в моих записках есть упоминание, что там были письма к Рильке, о которых говорила Марина Ивановна), фотографии. Мне даже казалось, что одну, лежащую сверху, я запомнила и узнала потом на стене у Али в ее комнате – то была фотография Сергея Яковлевича, должно быть, одна из последних, где у него лицо обреченного человека, все понимающего и покорно ждущего последнего удара судьбы… Но, может быть, мне это почудилось.
В чемодане все было очень аккуратно разложено, он был туго набит, и только фотографии лежали врассыпную. Тарасенков, с его бережливостью собирателя и коллекционера, не мог этого вынести и дал Марине Ивановне большие конверты, куда она сунула эти фотографии. Но не помню, чтобы она их показывала, во всяком случае, не при мне. Когда ей нужен был чемодан, мы старались оставить ее одну и уходили в проходную комнату к старикам, куда вела до половины застекленная дверь, и было видно, как Марина Ивановна садилась за маленький письменный столик, доставшийся мне от старой учительницы, – такой дамский с полочками, шкафчиком и такой тесный. Мне всегда казалось, что Марина Ивановна досадует, что ей негде разложить тетради.
Иногда Тарасенков подсовывал ей и свои тетради – рукописные, машинописные с ее стихами, прося проглядеть, все ли в них точно. И она снова садилась за этот столик. С теми тетрадями, в которые он переписывал стихи из газет и журналов, чудом иной раз попадавших ему в руки, – работы Марине Ивановне было мало, и она быстро их пролистывала. Но была одна тетрадь, в которую он вписывал стихи и поэмы со слуха или с чужих списков, – тут ей пришлось потрудиться. В тетради этой было восемьдесят страниц, исписанных мелким, убористым почерком. Там была и «Поэма Горы», и «Поэма Конца», и «Поэма Воздуха», и стихи на смерть Маяковского, и много, много других.
Я видела сквозь застекленную дверь, как Марина Ивановна, подперев голову руками, внимательно читала, время от времени поворачиваясь к Тарасенкову, который нависал над ней, опираясь о ее стул, и что-то выговаривала ему, явно с досадой. А на полях оставляла сердитые надписи, например: в «Поэме Горы» в тетради было написано – «Та гора, была как гном!» И Марина Ивановна – на полях:
«NB! Как и какая гора может быть, как гном?! МЦ!»
И исправляет: «Та гора была, как гром!»
Или в «Поэме Воздуха»:
Исправляет «рожаем» на «рождаем» и на полях: «NB! Я бы никогда не написала “рожаем!”»
Пастернак говорил, что Марина Ивановна очень серьезно относится к написанному ею «как к факту, как к документу», и она, видно, не могла допустить, чтобы в собрании поэзии хранилась тетрадь с ее стихами, неверно переписанными. Но она не только исправляла ошибки, она хотела еще быть абсолютно точно понятой и часто поясняла смысл. Так, в «Поэме Воздуха» рядом со строками:
На полях пишет – «NB! Смысл!: Ужель оглох? (Подразумевается: Бог, ибо о чем же думает еврей с цитрою?)»
И далее:
На полях: «NB! Здесь речь о Линдберге, в те дни впервые перелетевшем океан, и о его матери, учившей его отказываться от всех земных почестей и выгод. Если вспомню ее имя – впишу».
Не вписала. Может быть, не вспомнила, а если и вспомнила – не до того было…
И еще в той же поэме, где строки –
