В класс заглянул Парис. Его лёгкое золотоволосое отражение показалось в одном из настенных зеркал рядом со мной. – О боже, немедленно положите её на место и пойдём! Портной уже пришёл, а на вас одного ещё костюм не готов, – он подошёл ко мне и, взяв у меня из чуть подрагивающих рук скрипку, аккуратно опустил на покрытую нефритового цвета скатертью столешницу, положив рядом со смычком. – Это же «Страдивари»[2]. Если с ней что-нибудь случится, Ринальди вас съест.
- Будет знать, как бросать инструмент без присмотра, – пробурчал я, замечая, как у поворачивающегося ко мне спиной Париса на губах появляется едва заметная, озорная улыбка. Мальчишка, как и я, хоть и старается это скрыть за маской возраста.
- Вы не правы, Андре, – он пошёл по направлению к выходу из танцевального зала, и я последовал за ним, машинально вглядываясь в светлый набивной узор на молочном шёлке его сюртука. Крайне странно, что он одевается не по чисто итальянской моде. Всегда его костюмы больше напоминали сдержанные английские комплекты. – Мистер Ринальди – пожилой человек, талантливый музыкант, отошедший на покой, и ему простительна подобная рассеянность. Нам крайне повезло, что он согласился предоставить свою музыку для наших репетиций.
Как всегда: сдержанный, вежливый и добродетельный. Бог мой, да ведь ты сам втайне смеёшься над этим престарелым скрипачом, который по вечерам, словно старый сатир к пруду нимф, после каждой репетиции пробирается с другой стороны дома к подвальному окну, чтобы подглядеть за купающимися служанками – Терезой и Марией! Делаешь вид, будто не знаешь, что творится вокруг тебя! Или ты и впрямь настолько невинен, что не замечаешь этого?
Мы вышли из класса и, миновав небольшую галерею, прошли в правое крыло палаццо, где располагались основные жилые комнаты, в том числе и гостиная, где сейчас, под неусыпным контролем Эйдна, суетился портной, заканчивая подгонять костюм Медоры [3] на тонкую фигурку синьорины Муир. Она жмурилась и досадливо морщила носик, когда портной колол её иголками.
- Ну-ка, повернитесь ко мне, мисс, – сказал Эйдн, когда мастер отодвинулся, и, вытянувшись по струнке, замер. Девушка развернулась к нему лицом и подошла на два шага, тихо шурша фатиновой юбкой цвета беж с изящной тонкой золотистой вышивкой и широкими, легчайшими шифоновыми рукавами.
- Прекрасно. Голубка, – сказал он, и барышня смущённо зарделась. – Вы как всегда отменно выполнили заказ, сеньор Ланчиа, – он положил мешочек с монетами в ладонь портного.
- Остался ещё один костюм из кордебалета, верно? – уточнил тот. Эйдн кивнул:
- Именно. Вот на этого молодого человека... – он повернул голову в мою сторону, блестя жуково-чёрными глазами, – Андре, подойди сюда и начнём, пожалуй. У нас не так много времени – до выступления в парижской Опере [4] всего полторы недели, а на твой костюм ещё даже выкройки не начерчены. Примерьте на него сначала готовые выкройки, а после, если не подойдёт, делайте новые.
- С поставкой материала в этот раз затянули... – виновато пробормотал портной, но Эйдн не обратил на это внимания. Я вздохнул и, сняв свой укороченный в полах камзол из тёмно-красного бархата, встал посреди комнаты, предоставляя себя в руки Ланчиа, который тут же подобрался ко мне со своими адскими булавками, умоляя потерпеть, если вдруг он ненароком меня уколет. Знаем, привыкли.
Сара Муир же, сделав книксен, собралась уходить. Эйдн и Парис на прощание по очереди поцеловали её ручки.
Что меня удивляло первое время, так это то, что, живя почти месяц в этом палаццо, я так и не мог понять, кто же из них хозяин этого дома. И почему они живут вместе. Но после всё встало на свои места. Поближе пообщавшись с Парисом, я узнал, что Эйдн – вначале премьер, а затем балетмейстер, был его учителем и до сих пор им остаётся. Получается, главным был Дегри, и – хотя общались оба на равных – не было понятно, как они находили общий язык при такой совершенной их разности. Потрясению моему не было конца, когда я услышал, что он смог сделать из нетренированного, почти ничего не смыслящего в балете мальчишки премьера всего за каких-то пять лет, даже меньше! Смог создать это воплощение грации и сильного изящества, который теперь был моим наставником. Этот молодой, едва вышедший из зелёного возраста парень умел то, чего не всегда достигали бывалые танцовщики нашего времени! Воистину, человеческое тело – загадка, а Эйдн Дегри – гений.
