У Эйдна я не решался что-либо выспрашивать, хотя он был спокоен и дружелюбен со всеми, если не давали повода для раздражения. Но я всё равно чувствовал себя странно и скованно рядом с ним. Наверное, именно он был «пугающей» половиной. Парис же привлекал меня своим сиянием и странной возвышенностью. Меня словно разрывало в обе стороны. Скорее всего, именно так чувствует себя бесхарактерный человек, оказавшись рядом с двумя сильными личностями, чей магнетизм растворяет его сущность. Растворяет мою сущность. Как бы то ни было, тянулся я больше к Парису, а с Эйдном предпочитал особо не контактировать. Линтон же, словно ощущая мою привязанность, отчасти её принимал, а отчасти отталкивал, словно боялся ошибки, вот только какой?..
Мои размышления вымотали меня. Думаю, и вас тоже... Ай!
Меня кольнули иголкой.
- Чёрт-подери-тебя-за-ногу-на-ветку, Ланчиа! – взревел я. Портной от неожиданности выронил булавку и, извиняясь, начал шарить в ворсе ковра, разыскивая её. Парис тяжело вздохнул. Он устал уже напоминать мне о приличиях и этикете. Но тут я услышал заливистый, низкий, мелодичный смех – Эйдн отвернулся и зашагал по коридору прочь из гостиной. Линтон проводил его слегка удивлённым взглядом. Впрочем, как и все остальные. Я ошарашенно посмотрел ему вслед: я никогда не слышал, как Эйдн смеётся. Сложившийся в голове образ угрожающе-хмурого, серьёзного и сильного мужчины во мгновение ока распался, стоило мне услышать эти звуки. Это был смех ребёнка, вечного мальчишки, которым был сам Парис. Я понял, что их объединяло – по неизвестной мне причине их души были одного возраста. Это я осознал неожиданно ясно, мысленно поражаясь, как смог до такого додуматься, ведь всегда считал себя неотёсанным чурбаном, деревенщиной, не способной понять внутренний мир аристократов. Возможно, если мои догадки верны, я не совсем безнадёжен в этом отношении.
Эйдн никогда не занимался со мной в отдельности, несмотря на то, что был балетмейстером всего кордебалета. Хотя я его просил, и не раз. Возможно, он мог меня научить лучше, поскольку был опытнее. Но всякий раз его ответом было: «Глупец, твой учитель – Парис, мой лучший ученик, а ты хочешь от него отказаться?! Ты не можешь понять его? Если так, с тобой мы друг друга не поймём тем более».
И всё.
После этого он обычно уходил, пресекая любую мою возможность вновь начать его донимать. Некоторое время меня это разочаровывало и даже расстраивало, пока я не смирился. Вероятно, Парис слишком сильно отличался от меня и имел нечто, из-за чего мои способности не шли ни в какое сравнение с его. Я был недостоин его – Эйдна – покровительства.
Мои уроки с Линтоном проходили четыре раза в неделю, в остальное время я тренировался самостоятельно, пока он пропадал на своих занятиях с Эйдном. Проходя мимо второго балетного зала в такие дни, я нередко слышал, как Дегри громко считал, произносил названия элементов, делал замечания и однажды даже почти кричал. Тогда меня передёрнуло. Может, это и к лучшему, что он отказался меня учить? Выдержал бы я такое – эту нагрузку не только физическую, но и психологическую? Не знаю. Телосложением я куда крепче Париса, но вот ощущал, что этот юноша-мужчина имеет железные нервы, не в пример моим. И то, чего мне всегда и не хватало, несмотря на все мои усилия. Характера.
И вот, в один из своих «одиночных» вечеров, я, плетясь после занятий в свою комнату, услышал, что во втором зале Эйдн прекратил считать. Стало тихо, а после послышался смех. Кажется, Линтона.
- «Что у них там случилось?», – подумал я и, подойдя, приоткрыл дверь. Смазанная ручка неслышно повернулась, и через щель в темноту коридора скользнул жёлтый свечной свет.
Учитель и ученик находились у зеркальной стены, сбоку и напротив от двери. Эйдн, запустив руку в волосы Париса... целовал его.
«ЧТО?!»
Когда шок немного отступил, я отшатнулся и, попятившись от двери, быстрым шагом направился к своей комнате. Какого чёрта, какого чёрта, какого...
От волнения я зарылся пальцами в волосы.
Парис и Эйдн – любовники?! Да быть этого не может!
Я влетел в тёмную комнату и, захлопнув дверь, бросился зажигать свет. В темноте было хуже – перед глазами, словно в живую, вставала эта сцена: эти пальцы, медленно ворошащие переливающиеся светлые локоны, Парис – обхвативший Эйдна одной рукой за шею, а другой вцепившийся в рубашку на его плече, такой необычайно соблазнительный и изящный. И бронзовые пальцы, неспешно стягивающие белый шёлк рубашки с гладкого плеча...
Я потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Я не знал, куда мне бежать и что делать. В итоге, я сел на пол посреди комнаты и приказал себе успокоиться. С чего бы, скажите на милость, мне впадать в панику?! Андре, ты никогда не жил с аристократами и не можешь знать, что для них нормально, а что – нет! Но даже... если жизнь простолюдинов и аристократов отличалась, то... то не настолько же!!
Однако, я ни за что на свете не смог бы признаться себе в том, что ревновал.
