- Я помню, что находился в своей комнате – этой комнате, и пытался... пытался вытащить ту музыку у себя из головы...- словно не слыша меня, говорил он: – А сегодня, только лишь открыв глаза, я понял, что могу... – он поднял голову, и я увидел, что глаза его сверкают восторгом и счастьем, как у человека, мечта которого спустя годы наконец-то исполнилась, – Я могу, Андре! Я смог! То, что сводило меня с ума, то, что я не мог создать так мучительно долго, вдруг словно само сошло на бумагу! Ты был прав, когда говорил, что любому творению нужно дать время, чтобы оно созрело. И... она великолепна! – он вскочил со стула и, взяв скрипку и нотную тетрадь, быстро пересёк комнату и устроился рядом со мной на кровати.
- Ты только послушай это, Андре! Я назвал её “Цветы смерти”, потому что она такая… la mortel12. Она буквально заставляет мои внутренности делать сальто! – восторженно заявил он, кладя скрипку на плечо и покрепче прижимая её подбородком.
И он не преувеличил. Это и впрямь было прекрасно. Мучительно прекрасно. Пронзительная и высокая, эта мелодия причиняла боль, вонзаясь в сердце подобно острым иглам, отыскивая самые уязвимые уголки души у беспомощной куклы. Дикие, безумные и сжигающие дотла пассажи, словно положенные на обнажённую кожу раскалённо-алые угли. Музыка-агония, музыка-страх и музыка-смерть – чёрная, словно земля и красная, как льющаяся из разрезанного тела кровь. Музыка, распространяющая сладковато-пугающий запах разложения, гари и хаотичности копошения могильных червей.
Лишь под конец она перестала жечь и душить, заменив раскалённую гарроту ощущением холода и всепоглощающего горя.
Я сидел, не двигаясь, и, глядя в пустоту, впитывал в себя каждую ноту, каждый звук этого первобытного реквиема, ощущая смертельную, гнойную боль всем своим нутром, чувствуя, как она, превращаясь в капли жидкого огня, медленно стекает по моему лицу. Узнаешь ли ты когда-нибудь, Амати, какую огромную, горькую цену заплатил за эту музыку?.. Ты забрал то единственное и самое бесценное, что есть у любого существа – жизнь, и поместил её в свою тетрадь, заперев в клетке чернильных нот.
И любой, кто когда-либо услышит эту мелодию, будет знать, что ты сделал – та душа расскажет ему обо всём, проникнув призрачной рукой под рёбра и стиснув сердце ледяной хваткой мертвеца. И любой будет плакать также, как и я, внимая твоей скрипке, но лишь с тем различием, что не будет знать, что конкретно оплакивает: чью-то загубленную жизнь или свою собственную.
Пристально посмотрев мне в глаза, Лоран отложил свою Амати в сторону и, склонившись, бережно коснулся подушечкой пальца моей щеки:
- Вот оно – истинное доказательство величия любого творения...- прошептал он, глядя на солёную каплю. После чего проглотил её.
С того ужасного дня прошло двое суток, но я уже начинал замечать изменения, происходившие с Лораном: он снова стал выходить из комнаты и проводить время со мной и наставниками, нормально питаться. С его лица не сходило беззаботное выражение, однако, мне почему-то это совсем не нравилось. Всё моё существо пребывало в напряжении, словно в ожидании нового кошмара. Меня не оставляло ощущение, что воцарившаяся идиллия – всего лишь завуалированное предвестие беды, затишье перед бурей. Поиски Вески полицией, вопреки моим опасениям, ни к чему не привели, что было довольно подозрительно: собаки легко могли бы отыскать запах разложения в рощице за особняком, даже сквозь мальвовый аромат. Сдавалось мне, Скотланд-Ярд попросту решил не озадачиваться поиском прислуги низкосортного, по мнению англичан, происхождения.
Время от времени, Лоран спрашивал – нет ли каких-нибудь новостей о Веске. Я отмалчивался и лишь качал головой, чувствуя себя почти прозрачным под проницательным взглядом сапфировых глаз. Долго я не мог ему так лгать, а значит, что больше медлить было нельзя. Какие бы научные цели ни преследовал Милтон, он должен был восстановить Амати, чтобы тот смог перенести ужасную правду с меньшим риском, чем сейчас.
- Лоран, собирайся. Мы идём к Милтону, – сказал я.
- К Милтону? Зачем? – невнимательно спросил он, поглощённый правкой своей адской мелодии. Морель, так и не нашедший в себе с момента пробуждения сил подняться с постели, лежал на животе и черкал пером в нотной тетради. Казалось, от этого занятия его не способно отвлечь даже извержение вулкана под боком.
- Что значит “зачем”? Вчера он прислал письмо, в котором сообщил, что наконец завершил разработку методики для тебя, и что теперь мы можем на деле попытаться восстановить тебя.
- Восстановить? Но ведь я здоров, Андре! – он сел на постели, со странной улыбкой глядя на меня, – Я теперь снова могу творить, и это состояние мне даже помогает! Если меня восстановят, то я стану...нормальным, – он погрустнел, – Посредственным. И моя музыка станет такой же. А я не могу этого допустить.
Не верю своим ушам.
