Часто случались его «мгновенные перемены», то есть, он мог вести себя, как наивный ребёнок, а через секунду стать отчуждённым и циничным. И не только такие шаблоны поведения встречались. Их было довольно много, и каждый раз я приходил в ступор, видя очередную смену декораций. Он не притворялся – так играть было просто невозможно. Порой казалось, что передо мной стоит вовсе не Лоран, а чужой мне человек. И я не знал его.
Но были и положительные стороны: он стал гораздо лучше играть на Амати, и я порой подолгу засиживался в комнате Лорана, слушая разнообразные этюды и концерты для скрипок. Иногда француз исполнял совершенно незнакомые мне композиции. Те самые. И во всех них было нечто общее, что-то от самого Мореля, словно...
- Кто написал эти мелодии? – спросил я однажды, сидя ночью в его комнате. Было полнолуние и нам не спалось. Глядя на вырисовывающийся на фоне окна изящный силуэт Лорана, я испытывал прилив безумного вдохновения. За короткий период этот хрупкий юноша-скрипач с пышной шевелюрой стал моей тайной музой, воплощённым Орфеем, играющим на ночь созидающие арии.
- Неизвестный композитор. Он умер уже, – ответил Лоран, медленно идя через комнату и начиная играть замысловатую и чувственную, похожую на танго мелодию. Низкие, страстные ноты прорезали ночь, оставляя в воздухе, как мне казалось, тёмно-красный, похожий на призрак пламени след. Внезапно мелодия завершилась, и началась другая композиция – тонкая, чистая и лиричная, словно пели голоса херувимов; неожиданно, вдруг, она сменилась на резко контрастную, быструю, неистовую и чувственную. Почти дьявольская, почти акт любви. Разные переходы, но каждый раз чередования этих атмосфер, словно танец ангела и дьявола.
Сидя на кровати, я вытянул руку и привлек Лорана к себе за талию, приникая губами к скрытому под тонкой сорочкой животу, чувствуя через его тело быструю пульсацию крови в венах и стремительное трение смычка о струны Амати, словно проходящий по всем мышцам электрический разряд. Экстаз вдохновения, равный по своей силе плотскому оргазму... прошивающие слух, почти волшебно уместные игры полутонами... Стоило ли говорить, что в те минуты я готов был преклонить перед тобой колени, мой маленький дьявол?
Острая и пронзительная нота, символизируя конец, ворвалась в мой разум, и я, наклонив за подбородок голову Лорана вниз, жадно впился в разгорячённые приоткрытые губы, сгибая его ноги в коленях и сажая на себя сверху. Маленький соблазнитель. Я был готов разорвать его на части, а если не его, то одежду на нём, это точно. Что я и сделал. Тонкий хлопок легко поддался, и обнажённая кожа Лорана оказалась в полном моём распоряжении. Этот демон разбудил во мне своей музыкой тёмную страсть, которую я всегда старался подавить в себе, дабы не наделать глупостей, за которые после пришлось бы дорого расплачиваться. Да, всякий раз я её подавлял. Но не сейчас. Сейчас я хотел его, как никогда прежде. Моя кровь бурлила и требовала полного обладания им – этим белокожим чудом с соблазнительно раскрасневшимися щеками, жаркое тепло которых я ощущал кончиками пальцев и губами при поцелуе в них.
Не прерывая своих судорожных ласк, я опустил Лорана на покрывало, стягивая вниз остатки одежды и любуясь искусно вылепленными, сумасводящими бёдрами.
- Ты прекрасен... мой Орфей [4]... – очерчивая контур слегка опухших от неосторожных поцелуев губ, прошептал я, склоняясь и пробуя на вкус его восставшую разгорячённую плоть, заставляя Лорана слабо вскрикнуть и рефлекторно выгнуться дугой. Я был не слишком опытен в таких вопросах – ведь до этого не спал с мужчинами, но чувствовал, что юному патикусу [5], что сейчас извивался в моих руках, это нравилось.
После, входя в него – податливого и возбуждённого, задыхаясь от охватывающих меня восхитительных ощущений внутри его пылающего тела, я перестал уже думать или беспокоиться о чём-либо. Лишь эта страсть, лишь эти пересохшие губы и густые волосы, этот прерывающийся стонами, подстегивающий моё желание шёпот: «Ещё!» имели значение. Возможно, наутро ты вновь будешь безутешен, но я обещаю тебе, что осушу твои слёзы и подарю надежду, что ничто не было ошибкой – ни твои, ни мои объятия. А сейчас – дай мне насладиться твоей музыкой, мой возлюбленный Амати...
Просыпаясь и видя полуоткрытые веки уже очнувшегося ото сна Лорана, я впервые испытал удовлетворение и тайную радость: никаких криков, никакого испуга, никаких горестных слёз. Сейчас в моих руках, тихо прижавшись нежной щекой к моей груди, лежал обнажённый серафим, чье стройное тело с белой, как сливки, кожей покоилось в объятиях похожей на снег простыни. Волосы цвета зари алели на подушке, как тёмная запёкшаяся кровь. Не рыжий, и не чёрный. Этому цвету сложно подобрать точное название. Это цвет алой скрипки. Смесь тёмного дерева и крови.
