Я не знал, что мне делать, что сказать ему, как остановить, объяснить, что он совершает ошибку. Мной владело абсолютное внутреннее оцепенение – мозг отказывался думать и подчиняться доводам рассудка. Он кричал, что нужно быстро что-то предпринять, пока всё не зашло слишком далеко, но я почему-то игнорировал его мольбы.
- Нет, Лоран... что ты делаешь... нельзя, ты ошибаешься... не делай этого... – слова давались мне с превеликим трудом, а действия и того сложнее. Знал, что стоило ему лишь слегка надавить на меня, и я не устою, наплевав на любые условности и предрассудки. Я был возбужден – меня дико влекла его таинственная сила, этот невозможный, не по-детски тёмный магнетизм.
Нежно и чувственно лаская кончиками пальцев мою щеку и губы, слабо скользя ногтями по шее, он коснулся языком моего уха и прошептал:
- Прости меня...
После этого я помню всё отрывками: как раздевал его, как нежно изучал бывшее до этого даже в собственных мыслях неприкосновенным тело; его жар, и шелковистую кожу, и запах – этот тёплый, едва ощутимый аромат, какой источают нагретые на солнце сандаловые деревья; это море его мягких, упругих кудрей на моем лице и охватывающая агония наслаждения от познания его горячей плоти; эти глубокие вздохи в смешении с высокими, словно звучание скрипки короткими стонами... Желание бесконечно целовать его и чувствовать глубже и полнее... слышать эту страстную мелодию вновь и вновь...
Будь я музыкантом, я был бы Паганини, продавшим душу за дьявольскую музыку.
В мой сон ворвался дикий крик. Резко открыв глаза, я вскочил, зацепив взглядом с силой захлопнувшуюся дверь моей комнаты.
Подушка рядом со мной была пуста. Ещё теплый хлопок.
«Лоран!» – мелькнула мгновенная мысль. Поднявшись, я поспешно надел тёмно-синий халат из тяжёлого шелка и выглянул в коридор. Он был пуст. Солнце только-только поднялось из-за горизонта. Должно быть, не больше шести утра.
Быстро спустившись на второй этаж, я бесшумно подошёл к двери Мореля, и моё сердце упало куда-то вниз: прямо за дверью, где-то внизу, в районе пола, слышался приглушённый плач и заикающийся голос Лорана, беспрестанно и почти неслышно повторяющий: «Зачем ты это сделал?..Чудовище... Ты снова убил меня... Зачем?!»
Я не мог двинуть ни одним мускулом. Я ощущал боль Лорана, как свою собственную – в груди отчаянно жгло, а желудок стянуло в тугой жгут. Я не знал, с кем он разговаривает и кого имеет ввиду под «ним» – меня или себя самого, и не знал – нужно мне давать знать ему, что я слышу его или лучше уйти, словно меня здесь и не было и я не слышал этой тайной исповеди.
Но я причастен к этому тоже и просто уйти, оставив всю тяжесть на Лорана было бы малодушно и низко. Пускай я вновь поступлю глупо, но буду хотя бы знать, что сделал все, что мог.
Сев на пол рядом с дверью, тихо позвал:
- Лоран... – по другую сторону дерева воцарилось молчание, плач и мольбы замерли. Я не знал, что сказать. Мой язык не мог выдать ничего, кроме его имени, словно им могло быть всё сказано. Однако, я сделал над собой усилие, и продолжил, по-прежнему едва слышно, словно боялся напугать его:
- Я совершил ужасную вещь... я виноват и прошу у тебя прощения. Я не хочу терять тебя. Скажи, что мне сделать, чтобы вернуть тебе покой? – напряжённая тишина и оставленная без ответа просьба встревожили меня.
- Глупец... – внезапно промолвил он дрожащим после слёз голосом, – Просишь прощения без вины.
- Что?.. – я даже отстранился от двери. – Нет, я виноват... то, что я сделал с тобой...
- Прости меня, – хрипло прошептал Лоран. – И больше не приближайся ко мне.
- Ты гонишь меня? – прислонившись виском к холодному дереву, спросил я. – Ты больше не любишь меня?
Минутное молчание.
- Я никогда не говорил, что люблю вас, – ответил Лоран.
- Ты молчал об этом громче, чем говорил, – возразил я. – Как и я.
- Это правда, – помедлив, произнес он. – Именно поэтому я хочу, чтобы вы держались подальше. Если вы хотите моего покоя, исполните мою просьбу и забудьте обо всем. Я умоляю.
- Я хочу твоего спокойствия, но вот хочешь ли его ты? – спросил я. Вероятно, также сидящий на полу за дверью, Морель пошевелился. Я услышал тихий шорох его халата.
- ... Да.
- Что ж, прекрасно, – поддавшись внезапному порыву, отрезал я и, поднявшись на ноги, зашагал прочь. Я был зол, движения резки, но внутри всё кричало и рвалось от боли: «Снова?! Только не снова! Отказ от любви из-за любви! Эта жестокая нелепость!.. Это проклятое священное чувство! Только не снова!»
Захлопнув дверь своей комнаты, я вжался лбом в её полированную осиновую поверхность. До боли сильно. Но разве что-нибудь могло быть сильнее той пытки, что разворачивалась у меня внутри?
Самое жестокое убийство совершается не ненавистью, а любовью. Любое: от уничтожения физического тела, до нанесения ран душевных. Самое жестокое и самое бессмысленное, повергающее в безутешное отчаяние. Странно, что его ещё не внесли в список смертных грехов. Зло от сущности всего бытия, смерть от того, что дарит жизнь. Величайшая насмешка владельца хрустальной игрушки под названием Вселенная.
