[1]Флорин (итал. fiorino) — название золотых монет, которые впервые начали чеканить во Флоренции (лат. Florentia) в 1252 году (отсюда и название монеты) и позже стали выпускать в других странах.
[2] Антонио Великий Страдивари или Страдивариус (итал. Antonio Stradivari; 1644 — 18 декабря 1737) — знаменитый мастер струнных инструментов из Кремоны.
[3] Медора – героиня балета «Корсар», один из главных персонажей.
[4] Имеется в виду Государственная Парижская Опера – государственное учреждение во французской столице, занимающееся развитием оперного, балетного и классического музыкального искусства.
[5] Pas de chat (движение кошки) — прыжковое движение, имитирующее грациозный прыжок кошки. Исполняется с подгибанием ног в прыжке. Grand Pas de chat (итальянское) — выбрасывание ног вперед выше 90°, руки открываются из III позиции, корпус прогибается назад.
[6] Давид — мраморная статуя работы Микеланджело.
====== Париж. ======
Дорога до места назначения окончательно вымотала и меня, и моих спутников. И вот когда мы, наконец, въехали в эту столицу своеобразных контрастов, блеска и светских изысков, соседствующих с грязной нищетой, я даже не нашёл в себе сил чему-либо изумляться или ужасаться.
Мы сняли комнаты на Иль-де-ля-Сите. И сейчас, стоя в своём номере, в полутьме, разгоняемой лишь жёлтым светом уличных фонарей, я испытываю неясное чувство: новизна. В мою плоть, в мой разум постепенно входит атмосфера новых мест. Да, пожалуй, я смогу привыкнуть к этому городу. Эйдн и Парис тоже сняли комнаты, как я заметил, отдельные. Это меня немного успокоило, правда, ненадолго: ничто не мешает им встретиться ночью тайно в одной из них...
«Боже, Андре! Ты думаешь не о том!» – мысленно прикрикнул я на себя и швырнул небольшой клетчатый саквояж, который держал в руке, на покрытую тёмно-зелёным бархатным покрывалом кровать, что находилась в спальне. Остальные чемоданы лакеи давно затащили и поставили в дальнем углу, возле двери. «Забудь и успокойся! Забудь о нём!» – да, я признался, давно уже признался себе, что неравнодушен к Парису. Но, разумеется, только как к человеку, которым я восхищаюсь – отчасти кумиру. И не более того. Разве нельзя испытывать восхищение к существу, подобному тебе? Ведь восхищение сродни чувству влюблённости, вернее, это её разновидность...
Встряхнул головой, окончательно загнав себя в своих размышлениях в угол. Я не был уверен, что всё именно так. Был не уверен, что это не творческое благоговение, ошибочно принимаемое мной за чувство.
- Итак: я влюблён в Париса, – мысли, незаметно перешедшие в слова, непроизвольно выскочили и слабо зазвенели в тишине тёмной комнаты на третьем этаже.
«Господи, не верю, что сказал это...», – тут же вздохнул про себя я, решительно, хотя и безнадёжно изгоняя из своей головы досадные, до крайности абсурдные мысли.
Комната, в которой я поселился, была небольшой, но вполне просторной, чтобы не чувствовать себя запертым в чулане. Меня это вполне устраивало, как и то, что каждый предмет в ней, за исключением свежего постельного белья, отдавал ощутимой стариной: не той пыльной старостью, что заставляет морщиться и отчаянно чихать, а той, что носит в себе некий дух изысканной художественности. Примерно то же чувство возникает, когда видишь антиквариат особой категории – почти произведение искусства.
Внешне простая обстановка – окружённая четырьмя стенами, обитыми тканевыми обоями тёмно-зелёного цвета с мелким белым французским узором: диван коричневой кожи и резным каркасом из красного дерева, покрытый тигриной шкурой и разбросанными по нему подушками из золотистого шёлка. Я подошёл и потрогал шкуру: вроде, настоящая – мягкая и шелковистая наощупь.
Рядом с диваном похожего типа кушетка, с той же шкуркой поверх кожи и большой бархатной коричневой подушкой на ней. Испещрённый викторианскими узорами кораллового оттенка ковер на полу, резной гардероб у стены, картины неизвестных художников, зеркала в деревянных рамах, необыкновенно приятные руке тяжёлые, тёмного цвета портьеры из неопределённого материала на большом окне. Множество старинных мелочей на тонких изящных столиках, вроде очаровательных часов работы XVIII века или пепельницы в стиле рококо. За окном шумела и бурлила жизнь. Теперь, на протяжении всего проживания здесь, я смогу каждый день созерцать тонущий либо в естественном белом свете, либо в золотых вечерних огнях Париж. Что ж, это будет прекрасный опыт путешественника в моей жизни.
За стеной послышался возглас, кажется, Эйдна. Прислушавшись, я понял, что он что-то крайне эмоционально говорит, скорее всего, Парису. Я вздохнул. До сих пор я не понимал этого человека, хотя был его земляком, правда, я родился в Риме, а не в Венеции, а после моя семья переехала в Германию, где я жил с девяти и до семнадцати лет. Венецию я полюбил, потому что только в этот итальянский город моей родины Хоффманн и заезжал. Он Италию недолюбливал по неизвестной мне причине, но к Венеции относился терпимо. Должно быть, ему не нравились люди этой страны.
