– Да сколько можно повторять! В конце лета. Весь этот процесс до пострига ужасно скучный. Мне нужно еще немного времени, чтобы все подготовить и уладить, мое желание вступить в орден и посвятить себя служению Богу должно быть достаточно сильным – они очень недоверчивы, эти францисканки. К тому же сестра Мерседес, которую ко мне приставили, постоянно заставляет меня молиться и искать в душе ответ, правда ли я хочу порвать с… “прежними условиями жизни”. – Клара искренне смеется. – Представляешь? Мои условия! Да мы же с детства только и делали, что работали!
Хана грустно улыбается.
– Да, за исключением праздников… и нашего незабываемого лета в Комильясе.
– Да, – кивает Клара, – и нашего лета в Комильясе. Больше такого не повторится.
– Нет. Ни для меня, ни для тебя. А я? Что станется со мной, Клара? Ты все еще веришь, что я найду мужа, добьюсь хорошего положения, но я-то потеряла надежду. И друзей у меня нет. А моего ребенка будут растить другие люди. И если никто про это не узнает, то разве что чудом. Если бы кто узнал… мать-одиночка, Клара! Все тут же свяжут это с исчезновением Игнасио. Люди начнут болтать. А вдруг я совершила ошибку? Я часто об этом думаю. Я позволила Луису уйти. Я все еще гадаю, зачем он все же пришел тогда в Убиарко.
Выражение лица Клары становится жестким.
– Луис уже женился. И он всегда останется жалким бедняком. Тебе это известно. Не окажись дон Игнасио таким негодяем, все было бы иначе. Тварь! – Клара со злостью сжимает кулаки. Она старается сдержаться, расслабляется и снова улыбается. – К концу лета я еще не стану монахиней. На это понадобится два года. Я буду носить облачение, но клятвы будут временными. Затем три года буду послушницей. И только после этого приму постриг. Я стану молиться обо всех. Прежде всего – о Давиде, потому что кто знает, что с ним может случиться, раз он угодил в такое. Хоть бы он остался во Франции и не возвращался в горы, в это разбойничье гнездо. И буду молиться о тебе и твоем будущем. У меня так много причин молиться, Хана. Может, так я стану ближе к маме… и к Антонио. И о тебе смогу позаботиться, дуреха. – Она крепко обнимает Хану. – Видишь, еще не скоро все случится.
– Не скоро… – печально повторяет Хана.
– Хватит времени, чтобы выдать тебя за старшего сына Онгайо.
– Что?! Да ты тронулась умом? – изумленно спрашивает Хана и отстраняется от сестры.
– Спокойно, я все продумала.
– Ага, как с доном Игнасио, – ехидничает Хана, которую беременность не сделала мягкой и покладистой.
– Нет. Теперь все будет иначе.
– Конечно. Потому что я, Клара, больше не собираюсь охотиться на сеньоров. Мне хватило тайной беременности. Я уже четыре месяца прячусь в этой хижине. Четыре! Когда ребенок родится, я не хочу его видеть, я не могу. Отнеси его в монастырь, как мы решили. Но больше не кружи мне голову. Буду вместо тебя прислуживать Онгайо, раз они милостиво согласились на это после твоего внезапного религиозного порыва, – Хана особо подчеркивает последние слова, – но пусть жизнь сама рассудит. А после той ночи… я не думаю, что это может закончиться хорошо.
– Хватит притворяться скромницей, Хана. – Сестра насмешливо глядит на нее. – Пока все идет по моему плану. Ты смогла укрыться здесь, дом достроят только весной, а ребенок родится в декабре или первых числа января, и мы отнесем его францисканкам. А потом мы вместе станем служить в Торрелавеге, пока я не оставлю работу в начале лета…
– Но ты разве не собиралась вступить в орден до окончания сезона?
– Да, но это же не в один момент делается. К тому же на Рождество вернется чета Онгайо с сыном.
Хана вздыхает.
– С каким еще сыном?
– С каким, каким… старшим. Их четверо. Один уже женат, другой еще совсем молокосос, третий военный, его интересует только оружие, да и вообще он туповат, а вот старший из них…
– Дон Эладио?
– Он самый.
– Но разве он не обручен с кем-то в Пуэнте-Вьесго?
– Что-то вроде того. Но они уже несколько месяцев не виделись. Так что просто улыбайся и будь милой. И, как ты говоришь, “пусть жизнь рассудит”.
Хана качает головой:
– Ты ведьма. Не знаю, что тебя ждет в монастыре.
Клара хохочет.
– Как что? Веселье.
Смех вдруг смолкает, словно срезанный ножом, – лицо Ханы искажает гримаса боли. Струйка крови появляется между ног, пропитывает складки юбки.
Сегодня виллу “Марина” впервые посетит смерть.
Пусть смерть вас не пугает. Она либо закончит, либо изменит наше существование.
