Прошло два дня, Хана уже раз сто перечитала письмо Луиса, а отец, у которого больше нет сил воевать, разрешает ей отвечать на письма, но предварительно показывать их ему для родительской цензуры. В конце концов, паренек этот живет аж в двадцати пяти километрах, дорога очень плохая, так что вряд ли он станет тащиться сюда четыре часа, чтобы приударить за его дочерью. Это все мальчишечьи глупости.
А конкретно эта глупость, написанная кособоким почерком, выглядела так:
Дорогая герцогинюшка!
Я попросил у твоей тети адрес в Инохедо, чтобы писать тебе. Ты же не будешь ругаться, правда? Она дала добро.
Я часто вспоминаю вечера, как мы болтали в таверне, а ты смеялась над мальчишками, когда они в порту играли в прыжки с осла и падали. Потом еще вы с тетей вылечили коленку Диегито, помнишь? Его сейчас отправили учиться в Сантандер, к дяде и тете.
Еще я всегда о тебе вспоминаю, когда корабль проходит у Дома герцога. Кстати, сеньоры снова уехали в Венесуэлу.
Я все еще рыбачу у сеньора Марсиала, и он уже разрешает мне править. Улов у нас хоть куда. Ты давно уже уехала, и по тебе очень скучают в таверне и в порту. Твои одноклассницы ходили к тете Ампаро справиться о тебе, и она сказала, что ты, может, приедешь на праздники вместе с сестрой. Она такая же хорошенькая, как ты? Спрашиваю, потому что интересно. И вдруг ты немного рассердишься, ты тогда еще красивше.
Перед твоим отъездом я попросил тебя меня поцеловать, а ты меня, видать, не так поняла, потому что от твоей пощечины у меня все лицо горело, и на другой день я отправился рыбачить с красным лицом.
Ты мне разрешаешь писать тебе? Ты приедешь на праздники? Чтобы знать и сказать это твоим одноклассницам, а то они все время ноют.
Посылаю дружеский поцелуй.
Луис
Клара и Хана устроились у подножия Кастио. Гора стала частью их жизни, важной точкой в их мире. Уже подступает жара. Девочки лежат в зарослях фенхеля, скрытые от посторонних глаз, и только небо видит сестер.
– Если ты хочешь в Комильяс, давай поедем, – говорит Клара, не глядя на Хану. Она следит за маленькими облачками, которые стремительно двигаются по небу.
– Папа не разрешит.
– Разрешит, конечно. Занятия уже кончатся, а Мария может нас проводить, она поедет на автобусе. Ты разве не знаешь, что ее семья оттуда?
– Какая Мария? Учительница? – удивляется Хана.
Клара смеется:
– Учительница? Ее назначили тетрадки проверять, но она никакая не учительница. Она даже шить не умеет, ты не поняла разве?
– Нет.
– Тебе нужно быть порасторопнее, Хана. Я тебе говорю: хочешь в Комильяс – поехали. Но смотри не втюхайся в рыболова.
– Я ни в кого не втюхалась.
– Да конечно. А чье письмо ты таскаешь в переднике?
– Ты просто ревнуешь.
– Нет, Хана. Просто нельзя кидаться на первого попавшегося. Хочешь выскочить за такого, как папа?
– Ты что такое говоришь? Что папа тебе сделал?
– Вот именно. Что он мне сделал? Ничего, – почти со злостью говорит Клара. – Вкалывает и живет в нищете, а дети у него разбросаны кто где, как ему вздумалось.
– Клара! Это война, это из-за войны все так случилось с мамой и Тони… это война. Ты злая, как ты можешь так говорить?
– А сейчас мы тоже на войне? Потому что работаем мы как во время войны, а то и побольше. Я повидала, как живут городские. Мы бедняки и деревенщина. А ты не знала? Деревенщины, вот как нас зовут. Чтоб ты знала.
– Ну и пусть деревенщины, зато мы честные. Ты злая, что так говоришь о папе.
– Я не злая. Он не позаботился о нас, когда должен был. Не дал мне сделать, как я просила. Я бы и за домом смотрела, и за вами, и жили бы мы припеваючи. Но нет. Знаешь, что нам нужно сделать?
– Что?
– Выйти замуж.
– Как замуж? Нам нет шестнадцати!
– Да нет, дуреха, не сейчас выйти, но поскорее. За фермера или за какого-нибудь сеньора.
– За фермера?
– Да, но не за того, у кого пять коров и две свиньи, и он расхаживает гордым индюком. А за того, у кого голов сорок скота. И еще свиней без счета, чтобы зимой всегда было копченое мясо.
Хана смеется, сочтя это шуткой, и вспоминает про Давида, который работает на ферме:
– Так чего же мы в Ла-Таблию не едем!
– Можно и поехать, – серьезно говорит Клара. – Ну а если нет, то найдем какого-нибудь сеньора.
– Ага, сеньора, и уж конечно, в жилете. А как ты такого привадишь? Своими абарками[12] или юбками, сшитыми из картофельного мешка? Или ароматом коровьего хлева? Видала я таких сеньоров в Комильясе, даже взглянуть лишний раз на них не решалась, чтобы ненароком не запачкать. Да и на праздники наши они не ходят.
– Ну ты и глупышка, Хана. Ты не заметила разве, что все, кто уезжает служанками в город, находят себе там сеньоров? Кузине Тенсии, например, только-только шестнадцать исполнилось, а через месяц она выходит за одного из семейства Конде, у которых еще матрасная фабрика.
– Наверное, любовь у них.
– Да он ей ребенка заделал, дуреха. Ну ты прямо как с луны свалилась, уже все вокруг знают, почему она в таких свободных рубашках ходит. Эта проныра Тенсия уже месяце на пятом.
Возмущенная Хана подносит руку к губам, словно пытаясь удержать секрет, который разболтала не она. Клара хохочет.
