Мои отношения с этим журналом были далеко не идеальными. За шесть лет сотрудничества меня дважды увольняли и один раз я увольнялся сам. Но с Кроки, которая заведовала лондонским офисом, меня связывала давняя дружба. Она была рада меня снова видеть и почти не удивилась, узнав о моих проблемах. Она сказала, что быстро найти работу мне вряд ли удастся. «В нью-йоркской редакции, – заметила она, – узнав о том, что ты опять остался на улице, наверняка решат, что тебе уже давно пора свыкнуться с таким положением». Вместе с тем у нее были сведения, что очень скоро в Средиземноморье начнется большая заварушка. Если я вернусь в Африку до того, как военные прознают о моем увольнении, и смогу извернуться и первым снять сенсационные кадры, тогда мои проблемы как-нибудь решатся. Задача была предельно ясна и почти невыполнима, но – попытка не пытка.
Кроки отправила в нью-йоркское бюро «Life» телеграмму, в которой было сказано, что Капа жутко недоволен сотрудничеством с «Collier» и его вынуждают уволиться.
Я помчался обратно в «Savoy». Когда я вошел в редакцию, Пинки восседала на столе рядом с телефоном. В углу комнаты притаился несчастный сотрудник «Collier». Он был на грани нервного срыва.
Я сказал, что все уладил, и если этот парень выждет еще двое суток и не станет сообщать военным о том, что меня уволили, то я сделаю его крестным отцом своих детей. Он ответил, что если мы немедленно уберемся из его офиса, то он как минимум на трое суток будет рад забыть наши имена.
Рядом с «Savoy» находится лучший ресторан Лондона – «Boulestin». Мне надо было поговорить с Пинки, и мы отправились туда перекусить. В ресторане по-прежнему подавали очень недурное шампанское, и я предложил выпить за мой скорый отъезд.
«Насколько скорый?»
«Я уеду сегодня вечером. Так надо».
Ее глаза заблестели от слез и шампанского. Я рассказал ей о хитром плане трудоустройства в журнал «Life» и о том, что мне было бы неплохо с помощью моего друга Криса Скотта, сотрудника пресс-службы военно-воздушных сил, забронировать местечко на самолете. После того как мы поели, я позвонил в пресс-службу. Криса Скотта уже направили куда-то в Северную Африку!
Пинки закусила пальчик и, подумав пару секунд, произнесла: «Кажется, я знаю, что делать».
Она велела мне бежать за разрешением на выезд и явиться к 17:30 в клуб «Mayfair».
Служащий паспортного бюро с большим подозрением отнесся к тому, что, прибыв в Англию в воскресенье, в понедельник я уже хотел отправиться обратно. Я сказал, что не имею права вдаваться в подробности, поскольку они имеют отношение к военным действиям. Он был впечатлен и выдал документы без дальнейших вопросов.
Пинки приехала в клуб в 6 вечера, заказала вина и сообщила, что я могу ехать. Она все устроила.
В аэропорту надо было оказаться в 6:30. Я заверил Пинки, что скоро вернусь.
«Да уж, было бы неплохо».
Я поинтересовался, что она будет делать вечером, после того как я улечу.
«Ты, мерзкий венгерский болван! Я буду обедать с офицером, который устроил тебе перелет, чтобы я была свободна этим вечером!»
Она весело поцеловала меня и убежала.
Сидя в темном самолете, уносящем меня из Англии в Северную Африку, я был абсолютно уверен в своей любви к Пинки. Теперь я знал ее имя и адрес. У меня даже была ее фотография.
Белый город Алжир с высоты казался еще более белым, а синяя гавань выглядела черной, она была забита судами всех мыслимых типов и размеров.
В отделе по связям с общественностью при штабе Эйзенхауэра я обнаружил пустынную комнату для журналистов: привычная толпа газетчиков куда-то испарилась, не было видно и офицеров пресс-службы. Я попытался выяснить, в чем дело, но дежурные сержанты ничего внятного ответить не смогли. Они лишь сообщили, что офицеры пресс-службы находятся в полевом штабе Эйзенхауэра. Я попросил соединить меня по телефону. Мне сказали, что это невозможно, так как пресс-служба уже сутки как закрыта.
Выводы было сделать нетрудно: боевые действия должны начаться с минуты на минуту, гораздо раньше, чем я ожидал. Я опоздал. Я пропустил момент начала операции, а значит, не сделаю сенсационные кадры и останусь без работы. Известие о том, что я уволен, настигнет военных, когда я буду здесь, в Алжире. Все хлопоты были напрасны. Разница лишь в том, что домой меня отправят не из Лондона, а отсюда.
Я бродил по пресс-службе, отчаянно надеясь, что меня, как обычно, спасет чудо. И оно свершилось, когда я зашел в уборную. Там я встретил своего коллегу, военного фотографа, в прескверном состоянии. Он страдал от «солдатки» – поноса, вызванного боевым пайком, – и так часто бегал в туалет, что не мог никуда поехать. Он рассказал, что тренировался несколько месяцев, чтобы прыгнуть с парашютом вместе с десантной дивизией во время ее первого крупного боевого задания. Его послали снимать Сицилийскую операцию, но он заболел, и в последний момент ему пришлось вернуться.