Наутро меня нашли трое парашютистов. Они перерезали стропы и помогли мне спуститься. Я попрощался со своим деревом. Наши отношения были очень близкими, разве что слегка затянувшимися.
Наша оперативная группа из четырех человек не горела желанием биться с врагом, поэтому мы осторожно перемещались от одного дерева к другому, долго обдумывая каждый шаг. Чем реже становился лес, тем дольше длились обсуждения дальнейших действий. Выглянув из-за последнего дерева, мы увидели маленький домик сицилийского фермера, стоявший посреди поля ярдах в двухстах от нас. В лучших военных традициях мы поползли к нему на животах. Три солдата окружили дом, заняв таким образом стратегические позиции и приготовившись стрелять из своих «томми-ганов». Поскольку автомата у меня не было, а в группе я прослыл лингвистом, мне дали задание стучаться в двери.
Мне открыл пожилой сицилийский крестьянин в ночной рубашке до пят. Он смотрел на меня так, будто я с неба свалился. Похоже, он впервые видел комбинезон парашютиста. На рукавах у нас были нашивки с американским флагом, но смуглые, слегка средиземноморские черты моего лица впечатлили его больше, чем все остальное. Он вскрикнул: «Сицилиец! Сицилиец!» – и крепко обнял меня. Солдаты опустили свои автоматы, и мы спешно вошли в дом. Я не знал ни слова по-итальянски и пытался на ломаном испанском объяснить старику, что из всей родни только прадедушка был с Сицилии. В ответ на меня обрушился поток непонятных слов, среди которых то и дело звучало что-то вроде «Брук-э-лин». Один из бойцов, услышав это, ткнул себя в грудь: «Я, я из Бруклина».
Разговор стал налаживаться. Мы установили, что американцы любят сицилийцев и сицилийцы любят американцев, что американцы не любят немцев и сицилийцы их тоже ненавидят. Покончив с этими прелюдиями, я перешел к делу. Надо было выяснить, где мы находимся и есть ли поблизости немецкие войска.
Мы разложили на столе шелковую карту военных действий. Повосторгавшись качеством ткани, крестьянин поставил большой палец на точку в глубине острова, миль на двадцать пять удаленную от официальной границы зоны десантирования. Он сказал, что ночью какие-то немецкие части прошли по дороге, ведущей к побережью, но не стали останавливаться, и, вероятно, больше никого в округе нет.
Он снабдил нас продуктами и вином, и мы вернулись в лес. Там мы провели три дня. Днем ложились спать, а ночью пробирались вперед, взрывая по дороге небольшие мосты. На четвертый день нас нагнали передовые части 1-й дивизии. Их не очень впечатлила наша воинская доблесть. Мне как фотографу все эти приключения ничего не дали. Единственной фотографией, которую я снял, был портрет пожилого сицилийского фермера.
Кампания на Сицилии обернулась трехнедельной гонкой. Впереди шла итальянская армия, которая в равной степени боялась и американцев, и немцев, поэтому ее солдаты разбегались во все стороны. Немцы двигались медленнее итальянцев, но и они сдавали позиции. Им на пятки наступал безработный враждебный иностранец, которого, в свою очередь, преследовал весь отдел по связям с общественностью американской армии. Сзади всю эту кавалькаду безжалостно подталкивали вперед танки генерала Паттона – страшно грохочущие и покрытые пылью.
АГРИДЖЕНТО, СИЦИЛИЯ,
По ходу дела я снял огромное количество классных фотографий. Но провести их через цензуру и передать на большую землю можно было только с помощью отдела по связям с общественностью, от которого я старательно скрывался. Более того, единственным пунктом, куда я мог отправить свои снимки, был пул военных фотографов, которому не было до меня никакого дела. Отснятые пленки накапливались в моем рюкзаке, а шансы на то, что их удастся напечатать, таяли с каждым днем.
Меньше чем через три недели мы оказались у нашей главной цели. Мы дошли до пригородов Палермо. Немцы ретировались, а итальянские войска биться с нами не собирались. Джип, в котором я сидел, въехал в город следом за первыми танками 2-й бронетанковой дивизии. Вдоль дороги, ведущей в центр, выстроились десятки тысяч обезумевших сицилийцев. Они махали нам белыми простынями и самодельными американскими флагами, на которых не хватало звездочек, зато было слишком много полосочек. Похоже, у каждого был кузен в Бруклине.
Все единодушно принимали меня за сицилийца. Представители мужского населения трясли мне руку, пожилые дамы бросались меня целовать, а юные забрасывали джип цветами и фруктами. В общем, фотографировать мне просто не давали.