Слухов о начале операции ходило все больше, и с каждым днем в городе становилось все больше важных персон. Эрнест Хемингуэй, едва различимый за своей чудовищной каштановой с проседью бородой, вступил в «Little French Club» одним из последних. Смотреть на него было одно расстройство, но я был очень рад снова его повстречать. Мы познакомились в 1937 году в лоялистской Испании. Я был тогда молодым фотографом без постоянной работы, а он – очень известным писателем. У него было прозвище «Папа», и довольно быстро я взял его себе в отцы. За эти годы ему не раз пришлось выполнять свои родительские обязательства, и теперь он был рад встретить своего приемного сына, не нуждающимся в наличности. В доказательство своей привязанности и благополучия я решил закатить вечеринку в своих бесполезных и очень дорогих апартаментах.
В один из своих ежедневных визитов в больницу я поделился с Пинки своей идеей, и она согласилась при условии, что я тайком притащу ей бутылку шампанского. Она призналась, что у нее в платяном шкафу спрятаны десять бутылок виски и восемь – джина. Это был неиспользованный ею винный паек за десять месяцев моего отсутствия.
Виски и джин любезно включали в состав пайков, хотя бренди и шампанское можно было легко купить по тридцать долларов за бутылку. В день вечеринки я купил стеклянное ведро для коктейля, ящик шампанского, немного бренди и полдюжины свежих персиков. Я замочил персики в бренди и залил все это шампанским. Все было готово.
Устоять перед дармовой выпивкой и встречей с господином Хемингуэем было невозможно. В Лондоне перед началом военной операции собрались буквально все, и каждый счел нужным прийти ко мне на вечеринку. Пили виски, шампанское и бренди. Джин тоже пили.
Почетный гость сидел в углу и болтал с моим другом-доктором о «доброкачественной опухоли», или «паразитарном сикозе», заставившем его отпустить бороду.
К четырем утра мы добрались до персиков. Бутылки опустели, ведро тоже, гости стали постепенно расходиться. Доктор предложил отвезти Хемингуэя в отель. Я доел персики и пошел спать.
В 7 утра зазвенел телефон. Звонили из больницы. Сказали что-то про Хемингуэя и попросили прийти в реанимацию. Там на операционном столе лежали все 215 фунтов Папы. Череп у него был расколот, вся борода в крови. Врачи собирались вколоть ему наркоз и начать сшивать голову. Папа вежливо поблагодарил меня за вечеринку и попросил присмотреть за доктором, который врезался в цистерну с водой по пути в гостиницу и, очевидно, тоже был ранен весьма серьезно. Еще он поручил мне сообщить его детям в США, чтобы они не верили газетам: с их отцом все не так уж плохо. Папе наложили 48 маленьких швов, и его голова стала выглядеть, как новая.
В реанимации, услышав, что я называю его «папой», меня стали называть мистером Капой Хемингуэем.
Стоял конец мая. В Англии светило жаркое солнце, начало кампании все откладывалось и откладывалось, больницы уже перестали забавлять. Я любил Пинки, но хотел бы уехать на войну и вернуться тогда, когда она сможет встречать меня на вокзале. Мне надоело шататься по городу и ходить в больницу, где Пинки сидела взаперти, окруженная цветами и медсестрами. Ей все это надоело еще больше, чем мне.
Наконец ее выпустили при условии, что она проведет не менее двух недель в санатории. Располагался он в тридцати милях от Лондона, в Аскоте, им заведовали сестры ордена св. Марии.
ЛОНДОН,
Я отнес Пинки в арендованную мной машину. Сказал водителю ехать в Аскот. «Белгрейв-сквер, 26», – возразила Пинки. «В Аскот, пожалуйста», – повторил я. «Ты не имеешь права… ведь это мой живот!» Живот-то у нее был, но вот права выбора не было.
Позади остались окрестности Лондона. Вокруг расстилались зеленые поля. Мы въехали в весну. «Всего на две недели!» – сказал я.
«Никогда не прощу тебе ни одного из этих дней».
Сестры были добры, комната оказалась уютной, а из окна открывался замечательный вид. Но мне надо было возвращаться в Лондон.
«Little French Club» был утомителен, Белгрейв ужасен, а я совершенно несчастен. Когда я в последний раз приехал в санаторий, Пинки гуляла по саду. Ее юбка снова хорошо сидела на талии. На ноги было приятно смотреть, но ходить на них еще было трудновато. Через день ее должны были выписать. Мы пошли в комнату. Сестра принесла нам чай. Я сказал Пинки, что у меня припрятана бутылка отличного шампанского. Вернувшись за подносом, сестра сообщила, что время свидания истекло. Я был в военной форме, а заголовок лежавшей на столе газеты гласил: «ГИТЛЕР: ВТОРЖЕНИЕ НАЧНЕТСЯ В ВОСКРЕСЕНЬЕ». Сестра взяла ПОДНОС и направилась к двери. Не оборачиваясь, она сказала: «Если Вы уйдете после того, как стемнеет, Вас никто не заметит».