Больше не хотелось никуда смотреть и ни о чем думать. Я сделал вид, что читаю детектив. К 10:15 я дошел только до тридцать седьмой страницы, тут загорелась красная лампа – пора готовиться к прыжку. В голове промелькнула глупая мысль сказать сейчас: «Извините, я не могу прыгать. Мне надо дочитать детектив».
Я встал, убедился, что камеры крепко привязаны к ногам, а фляжка лежит в нагрудном кармане у сердца. До прыжка оставалось еще пятнадцать минут. Я стал думать о своей жизни. Это напоминало фильм, который крутит обезумевший кинопроектор. За двенадцать минут я успел увидеть и почувствовать все, что когда-либо ел и делал. Я был совершенно опустошен, а впереди оставалось еще три минуты. Я стоял у открытой двери позади полковника. В шестистах футах под нами тек Рейн. Потом, как мелкие камушки, по фюзеляжу начали стучать пули. Зажглась зеленая лампа. Мне не пришлось выталкивать полковника. Парни закричали: «Ура!» Я сосчитал: «Пятьсот один… Пятьсот два… Пятьсот три…» – и надо мной прекрасным цветком распустился мой парашют. Сорок секунд до земли показались мне часами. У меня была куча времени. Я успел отвязать камеру, сделать несколько снимков и подумать шесть или даже семь разных мыслей, прежде чем коснулся земли. Внизу я продолжал щелкать затвором. Мы все лежали, распластавшись, и подниматься никто не собирался. Первая волна страха прошла, и не хотелось, чтобы нахлынула вторая.
В десяти ярдах стояли высокие деревья, и несколько парней, которые прыгали после меня, приземлились на их кроны и беспомощно повисли в пятидесяти футах от спасительной земли.
Немецкий пулемет начал стрелять по болтающимся в ветвях солдатам. Я громко и витиевато выругался по-венгерски и вжался лбом в траву. Мальчишка, лежавший рядом, посмотрел на меня и сказал: «Ну-ка прекращай эти еврейские молитвы. Они тебе уже не помогут».
Я перекатился на спину. В воздухе над нами летел только один самолет, серебристая «Летающая крепость», в которой был Крис. Он повернул, весело помахал крыльями и вдруг загорелся. Дымясь, он стал терять высоту. «Ах этот Крис, – подумал я. – Он сейчас перехитрит меня и станет героем». За мгновение до того, как самолет исчез из виду, от него отделились 7 черных точек, которые превратились в семь блестящих цветков. Они выпрыгнули; парашюты раскрылись.
К 11:00 я отснял две пленки и закурил сигарету. В 11:30 сделал первый глоток из фляжки. Мы хорошо укрепились на дальней стороне Рейна. Наш полк вынул орудия из обломков планеров, и мы вышли на дорогу, которую должны были занять и удерживать под контролем. Потери были велики, но не настолько, как в Салерно, Анцио или Нормандии. Те немцы нас бы тут перебили, но к этому моменту они сами уже были перебиты. Днем мы соединились с другим полком. Я убрал камеры – снимков уже было достаточно – и принялся искать Криса.
Вечером я стал пробираться к Рейну, но мы все еще были отрезаны от частей, пересекавших реку на баржах. Я нашел прекрасный большой шелковый парашют, завернулся в него и уснул. Там было тепло, и сон мой все время крутился вокруг телеграммы, на которой было написано: «Вернись лыжный курорт, вернись лыжный курорт». В подписи значились то Пинки, то журнал «Life».
Утром я дошел до Рейна. Через реку были перекинуты два понтонных моста, по которым двигались тысячи солдат и пушек. Все спрашивали, как прошло десантирование, я в ответ нагло врал, но никто не обижался.
Я нашел аэродром и спросил, известно ли что-нибудь о майоре Скотте. «Его принесли со сломанной лодыжкой, – ответил офицер авиации, – и полтора часа назад эвакуировали в Лондон».
ВОЗЛЕ ВЕЗЕЛЯ, ГЕРМАНИЯ,
ВОЗЛЕ ВЕЗЕЛЯ, ГЕРМАНИЯ,
ВОЗЛЕ ВЕЗЕЛЯ, ГЕРМАНИЯ,
По дороге от Рейна до Одера война со стрельбой стремительно превращалась в войну с воровством. Американцы пробивали себе дорогу, встречая все меньше и меньше сопротивления и все больше камер, пистолетов Люггера и фройляйн. Продвинувшись вглубь страны, они обнаружили, что немцы – очень милый народ. Дома и фермы, попадавшиеся им на пути, больше напоминали о родине, чем дома и фермы, которые они видели во время всех предыдущих кампаний.
Война еще не закончилась, но тесные дружеские отношения уже вовсю устанавливались. И только тем, кого освободили из концлагерей в Бухенвальде, Бельзене и Дахау, было не до фройляйн. Война явно выдыхалась, беспорядочно сходя на нет. Солдаты мысленно уже паковали рюкзаки и собирались домой, достреливая последние патроны.