Фарид поспешил по своим делам, а я напряг память, пытаясь, как недавно делал разбойник, выудить из неё хоть что-нибудь. И мне это удалось. Я вспомнил, как некий граф Трибо разглядел во мне сходство с кем-то ему знакомым, а Пипус всячески это сходство отрицал. Он ответил графу так: «Я хорошо знаю того человека, и сходство между ним и этим мальчиком хоть и имеется, но лишь самое поверхностное. Я лекарь, уж я-то в таких вещах разбираюсь, можете мне поверить».
Это воспоминание подняло со дна души другие, почти забытые, и месть снова зажгла в моём сердце огонь. Я понял: приспело время возвращаться в Калион.
Рикуса в столице не было, да и не хотел я его дёргать, зная, как мой друг радуется здесь жизни. Для него я оставил у Альведы записку. Жизнь разводила меня со славным наставником, другом и собутыльником, но я надеялся, что рано или поздно мы обязательно ещё встретимся.
Купив коня и припасы, уже на следующий день я покинул гостеприимную Ренивьеду.
Путешествие от Ренивьеды до границы Калиона заняло около двух недель. Я спешил. Скакал, сменяя лошадей и отдыхая только ночами в запылённых комнатках придорожных трактиров.
Прошло два года с тех пор, как я, отправляясь в столицу столиц, смотрел на тающую, исчезающую за горизонтом страну, в которой по воле внеземного разума очутился, но не в своём теле. Вселился в мальчишку-полуэльфа после того, как на него покушались и сбросили с городской стены, решив, что он мёртв.
Калион оказался суровым и беспощадным почти ко всему, к чему я привязывался. Единственная женщина, которую я мог полюбить, человек, исполненный лучащейся грацией и поэтической чувственностью, была приговорена к унылой семейной каторге, что для её возвышенной натуры было приблизительно тем же, чем для меня пребывание в тюрьме или на рудниках.
Но при всём том Калион стал моим домом, и при виде пустынных предгорий сердце моё поневоле забилось сильнее. Этот суровый край засушливых равнин, крутых гор и непроходимых лесов давал средства к существованию и предкам матери мальчика, в чьём теле я оказался пленником, и имперцам-завоевателям, из которых был мой отец, неизвестный мне пока аристократ, так старающийся меня уничтожить, чтобы, наверное, скрыть позорную связь с эльфийкой. Этот край сделал меня тем, кем я был и кем мог стать. Именно в Калионе, невзирая на дыбы и плети, темницы и рудники, я получил представление о смелости и верности, о дружбе и чести, и даже какой-никакой куртуазности я был обязан своей новой родине. Несмотря на все препоны и превратности судьбы, я преуспел и возвращался домой не безвестным бродягой, а богатым и уважаемым имперским аристократом.
Да, я возвращался домой. Однако не мог безмятежно радоваться этому возвращению, ибо на мне лежал долг воздаяния. Я намеревался не просто расплатиться «око за око», но и «голову за око». И жажда отмщения убийцам Пипуса и господина Фируза не покидала меня ни на миг. Мечты о кровавой мести сопутствовали мне всегда и повсюду, как неизменный и ближайший союзник.
Как только я принял решение вернуться, эти мои мечты разом обрели крылья. План, созревавший в моём мозгу ещё с той поры, как я покинул Калион, теперь с безжалостной настоятельностью требовал осуществления. Мной двигало твёрдое намерение заставить убийц заплатить за всё сполна.
Как раз в тот день, когда до Ролона оставалось всего несколько часов неспешной рыси, мне в этом теле исполнилось двадцать пять лет. Хорошо одетый, респектабельный, с прекрасными манерами и с безошибочно угадываемым высокомерием настоящего господина, я беспрепятственно пересёк полстраны. Покинув Ролон мальчишкой, я не переживал по поводу того, что меня узнают, ведь в последующие годы всегда носил длинные волосы и впечатляющую бороду. Сейчас мои аккуратно подстриженные и уложенные волосы были не только короткими, но и чёрными как смоль от ежедневного окрашивания. Сюда прибыл вовсе не Амадеус-бастард, а самый настоящий имперский аристократ, чей-то там сын, отправившийся в колонию искать удачи, может, в виде богатого приданого дочки какого-нибудь торговца, мечтающего заполучить для своих внуков фамильный герб.
Но неузнаваемым меня делали не только деньги, платье и стрижка. За два года, проведённых в Ренивьеде, я не просто научился вести себя как имперец, я стал им. Как сказал бы целитель, от меня разило благородством.
Как и все, кому случалось путешествовать в этих краях, я наслаждался прохладой взгорья и с тоской вспоминал нездоровую влажную духоту Ролона. Однако только там я смогу подтвердить свой высокий статус, обзаведясь домом и слугами.
Большая часть денег, которые мы забрали с монетного двора, оставалась спрятанной. Я собирался воспользоваться лишь своей долей, остальное оставить Рикусу.
Я смотрел вдаль, строя планы, и дал коню шенкеля, когда заметил у обочины дороги экипаж и атакующих кучера грабителей.
Разрядив в разбойников оба своих пистоля, я схватился за шпагу и с лёгкостью сразил ещё одного полукровку, вооружённого лишь корявым дрыном.
В окне кареты показалось бледное от ужаса лицо.
