Дед уже был на полпути к крыльцу. И тут цыгане опрометью бросились бежать. Через минуту их и след простыл. Каким звериным чутьём они учуяли опасность? Как дед увидел, что в доме цыгане? Или это Братцы помогли?
Золотистой пыльцой, янтарными медовыми каплями сияли летние дни. Мать всё не возвращалась, и Ирма наслаждалась жизнью. «Ну хоть бы она подольше не приезжала», – думала девочка. Она шла с сестрой и братишкой по просёлочной дороге, утопая босыми ногами в тёплой и такой мягкой пыли. Она смотрела в небо и думала, что там, в самой высокой выси есть, наверно, ещё одно небо, глубокое-глубокое, нежное и тёплое как эта пыль, и в нём можно плыть… Они возвращались из магазина, Грима несла сумку с продуктами, Алик устал и висел на руке Ирмы.
– Что-то мамы долго нет, – проронила Грима. Её взгрустнулось, и хотелось под каким-нибудь предлогом удрать с этой дачи. В Москве – подруги, кавалеры, театры, жизнь кипит. А здесь возись с этой мелюзгой.
– Да чтоб её подольше не было, – с напором сказала Ирма.
– Что так? – спросила сестра.
– Да она меня замучила, всё время тыркает и тыркает. И вообще она нервная.
– А что делать, у неё судьба очень тяжёлая, – отозвалась Грима. – Тут станешь нервной, вообще с ума сойдёшь.
– С чего ты взяла? – резко спросила Ирма.
– Знаю. Тётя Грета рассказывала.
– Что-то не знаю я такой тёти, – отозвалась Ирма.
Они уже подходили к дому. Алик совсем скис и заплакал. Ирма взяла его на руки.
– Она приезжала к нам часто, ты тогда ещё не родилась, а потом была маленькая, несмышлёная. А тётя потом умерла. Двоюродная сестра мамы. Старшая.
Грима отворила калитку, они вошли и направились к дому. Сад большой, тенистый, дорожка песчаная.
– Ну и что рассказывала эта, ну эта, тётя Грета? – заинтересовалась Ирма.
– Вот когда мама была маленькая, у неё на глазах красные повесили её маму. Была революция. Её мама была баронесса, за то и повесили. Тогда дворян истребляли, князей, баронов, царскую семью тоже. Всех подчистую. А маму взяли на воспитание родственники. Они уехали. Но потом были войны. Голод. А потом была депортация, и их депортировали в Казахстан, в голые степи. Много смертей было, но мама выжила. А потом ещё всякие мытарства были. Что-то страшное случилось с ней в церкви обновленческой.
– А что это за церковь такая? – спросила Ирма.
– Тётя Грета говорила, что там обновленцы какие-то. Попы, в общем. Там, вроде, НКВД замешано было, что-то такое, вроде бы. Там с мамой, девочкой, что-то страшное сделали, и она теперь всё церковное ненавидит. Но сначала она ещё ничего не знала, не разбиралась, ну, до того случая. Она там в церковном хоре пела, когда была подростком, у неё потрясающий голос. Идеальный слух. И уже тогда она была необычайно красивая. Что-то такое случилось, о чём тётя Грета не стала говорить. А потом у мамы появился покровитель, она была страшно истощена, и он отправил её к морю в санаторий в Крым. Там её и увидел папа. Он решил, что это сидит на скамейке потрясающе красивая фарфоровая кукла. Людей таких не бывает. Нежнейшая белоснежная кожа, льняные волосы, ярко синие глаза, длинные тёмные ресницы, правильные черты лица, идеальная фигура. А мама просто глубоко задумалась и не шевелилась. Он подошёл, тронул куклу за рукав, и вдруг она вздрогнула, подняла голову, глаза их встретились… Это была любовь с первого взгляда. Папа в санаторий приехал по путёвке от работы.
– А-а. Вот ка-ак, – протянула Ирма. – Интересная история. Но мне от этого не легче.
– Кстати, греков и другие некоторые народы тоже депортировали. Но папа уже тогда был крупным учёным, очень нужным стране, поэтому его не тронули. Он остался в Москве.
– А зачем людей переселяли? – спросила Ирма.
– Так надо было. Это политика, нам не понять.
– Почему?
– Мы не всё знаем. Дело в том, что нашу великую державу хотят уничтожить другие страны, где империализм. И засылают шпионов, вербуют людей, чтобы был саботаж. Мы же – оплот социализма, строим коммунизм, и хотим распространить его везде во всём мире. А капиталисты не хотят.
– Ну, это я знаю, в школе проходили.
Они вошли в дом. Ирма уложила спать Алика, Грима стала готовить обед. Ирма вышла на крыльцо – высокое, в шесть широких ступеней, горячее от солнца. Она села и задремала. Ей стало очень жалко маму, такую замученную с самого детства. Она и сейчас мучается, куда-то вот уехала, может, болеет и по врачам ходит?
– Прости меня, мама, – сонно пробормотала она.
Проскочило лето с остролицыми листьями и быстроглазыми травами. Потом второе лето, и третье. В дом Константиниди зачастили Гримины женихи. Но все они, почему-то, сразу начинали виться вокруг Ирмы. Девочка-подросток была яркоглаза, остроумна, непосредственна. А Грима с её холодной северной красотой и сдержанностью сильно проигрывала перед сестрёнкой. Контраст был разительный.
