Как во сне, я побрела за ней, с ужасом понимая, что не надо этого делать, надо бежать отсюда, срочно бежать, пока эта стареющая женщина не затащила меня в свое безумие. Она распахнула дверь в комнату, и мой взгляд упал на кровать. На ней сидела Вера, еще полненькая, в короткой ночнушке-футболке. Не обращая внимания на нас, она подпиливала ногти.
– Ничего не убирала, даже вот тетради, посмотри, оставила как были.
Она указала на письменный стол. На нем стояла желтая настольная лампа, вся залепленная наклейками с динозаврами. Выдвижной ящик был обклеен вкладышами с Барби. Мы налепили их в один день, когда решили больше не собирать наклейки. Я занималась лампой, Вера – ящиком. На столе сохранились следы синей пасты и нарисованная красным фломастером саблезубая мышь – мой рисунок. Китайская химия не стиралась никакими порошками. Вера ругалась, что мышь больше похожа на скрюченного зомби-скитальца. За годы мышь только немного побледнела. Полированный шифоньер, три створки. Я потянула на себя ближайшую. Вещи Веры. Как были раньше. На верхней полке – белье, ниже – футболки, за ней – полка с рваными колготками, растянутыми майками и лифчиками, с тем, что уже не нужно, но пока жалко выбросить. Вера оставила свои ногти и смотрела на нас. Я покосилась на тетю Олю, но она жила в своем мире и Веру не замечала.
Внезапно Вера оказалась прямо передо мной и сунула мне под нос руку:
– Смотри, красный лак, а сверху – серебряный, как будто ободранный слой. Уматно, да?
Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, Веры уже не было.
– Все игрушки, вся косметика – вот, как раньше, – продолжала тетя Оля.
Мне хотелось провалиться. На столике перед зеркалом – пузырьки с высохшим лаком, расческа с несколькими волосками. В уголке приткнулась наша полароидная фотография: стоим в обнимку, нам по десять. Фото с моего дня рождения, вспышка выхватывает куст шиповника на заднем плане. Одинаковые лосины, лица – счастливые и красные.
Наши с тетей Олей глаза встретились в зеркале, и я, не успев защититься, прочитала: она заходит в комнату дочери и плачет, плачет. Слезы затапливают комнату, и я тону в них, хватаю воздух ртом, но воздух здесь – вода, она попадает в легкие.
Резкий дверной звонок вытащил меня из морока, и я закашлялась. Тетя Оля, не обратив на это внимания, пошла открывать.
– Сашенька, иди сюда, – ласково позвала она из прихожей.
Держась за стену, я вышла из комнаты.
– Смотри, вот Витенька Круглов, ты же помнишь его? Приходит каждую неделю, умничка.
Витенька кивнул, как будто мы с ним не знакомы, поднял с пола сумки и пошел в кухню. Я двинулась следом, недоумевая, почему наш одноклассник, с которым мы разве что перекидывались остротами на перемене, приходит к тете Оле.
На кухне Круглов выкладывал продукты. Тетя Оля порхала вокруг и щебетала, будто она была подростком, а Круглов – ее поклонником. Как хорошо, как замечательно, что Витенька зашел именно тогда, когда здесь Сашенька, ведь вы так давно не виделись. Круглов молчал и хмуро выгружал пакеты, будто выполнял требующую высокой концентрации работу.
Потом он выслушал порцию благодарностей от тети Оли и попрощался. Он называл ее Ольгой Николаевной.
Она порой ненадолго выныривала из безумия, и тогда уголки ее губ ползли вниз, а лицо становилось похожим на плачущую маску. Но безумие возвращалось, и взгляд делался рассеянно-счастливым. Было невозможно наблюдать за этими преображениями. Поэтому я, сославшись на то, что меня ждет отец, стала собираться и выскользнула в дверь следом за Кругловым. Тетя Оля стояла в дверях и наблюдала, как мы спускаемся вниз.
Круглов по-прежнему хмурился, не понять – плохое настроение или разозлился, что я застала доставку продуктов. Я не могла поймать его взгляд, поэтому, задавая вопросы, увязалась следом.
– Носишь ей еду?
– Она ж сумасшедшая, не заметила? Раньше давали деньги, но она ничего не покупала. Она их Верке на учебу откладывала. В ее шкаф прятала. Мы потом поняли, стали продуктами давать, – он рассказывал ровно и невозмутимо. – Девчонки приходили к ней убираться, теперь у всех дети, некогда. Наняли уборщицу. На работе ее пока держат, мы с начальником поговорили, иначе совсем бы съехала. – Он покрутил рукой в воздухе. – Но работает, говорят, нормально. Только вот…
Я растерялась.
– Какие девчонки убирались?
Он впервые посмотрел на меня:
– Наши из класса. Ленка Степанова, Катя, да все по очереди.
Я молчала. Я была лучшей подругой Веры, но ее матери помогали чужие люди. Я все еще не могла поймать взгляд Круглова и прочитать, знает ли он что-нибудь о смерти Веры.
– Ольга Николаевна же в дурке пролежала полгода.
– Когда?
– Да почти сразу, как ты уехала.
– Не вылечили?
– Как видишь. Сказали, что острое состояние сняли, что не опасна и может работать. Как сама-то? – спросил он.
Раздражение от моего неожиданного появления отпустило его. Я пожала плечами:
– Нормально.
– В Питере, говорят, живешь? Чем занимаешься?
– Пишу сценарии.
Круглов впервые заинтересовался:
– Да ладно? Настоящие? Для фильмов?
– Для ужасов. Страшная дрянь получается, – сказала я дежурную шутку номер три.
