В мужской половине класса назревала жажда унижения. Дракой в полной мере это не назовешь, ведь я не буду слишком долго пререкаться и не давать себя бить - от силы минуту. Глаза перебрасывались с одного на другого, подмигивали в мою сторону, чесались костяшки кулаков, хотя в этом возрасте их не будут задействовать - только ладони и только толкать. Холодное ощущение школьной зеленой стены, несильный удар спиной, простые человеческие ладони в плече, уже предчувствие слез в носу, брызг, безволие. Оставалось буквально несколько минут до конца урока. Я уже плохо слышал, что говорит учитель, вспомнил на секунду про нее за первой партой, но уже не замечал очертания. Она почувствовала мой взгляд на себе и укоризненно обернулась, смотрела в глубину моих зрачков, пытаясь придать мне сил, но расстраивалась, потому что не могла и не хотела мне помочь. "Ты мужчина", - словно думала она - "Ты сам должен помочь себе, а я всего лишь женщина, которая не хочет быть с мужчиной, который не может помочь себе сам". Оставалась минута. Я аккуратно положил тетрадку на учебник, ручку и карандаш прислонил слева. Жесткий звонкий звонок. Слава всему, что будет еще один звонок. Все в конце концов закончится. Следующий урок будет проходить здесь. Если бы урок проходил в другом классе, то никто бы не вспомнил обо мне - схватив ручные обертки домашних знаний, ринулись бы бежать на другой этаж - кто в столовую, кто пить воду из ржавого чистого крана возле входа, где я когда-то видел потом умершего, но в моей жизни всегда воскресшего, который никогда меня от чистого сердца не обижал и проговаривал не обидную обиду вслед только потому, что обиду мне вслед кричала его компания. А в раздевалке он здоровался со мной за руку и говорил "Привет", называя меня по настоящему имени, которое мне не принадлежит. Называл только потому, я надеюсь, что в глубине себя знал, что это не мое имя. Только так мы давали друг другу знать, что мы живые. Только потом он стал мертвым. А я живым.
Уняв боль в груди и засунув тетрадку, ручку, карандаш и учебник в старый прошлогодний рюкзак, я остался делать вид, что занят чем-то особенным, медленно вытаскивал следующую тетрадку, медлил, пытаясь продлить свободу, когда со мной никто не говорил и не звал выйти в коридор, чтобы показать моему я, как быть отпизженным и оскорбленным.
Главные герои выпрыгнули с криками, в классе остались только девочки и женственные парни. Я не был женственным парнем, но остался здесь, как самый женственный из всех мужественных. Ждал, когда придут. Мой страх не давал мне выйти из класса.
И останусь только я, идущий за очередным сахаром, и ты, складывающая очередной чай. И наши стеклянные мягкие колбы. И миллиарды других колб вне нас. Глыбы памяти, легкие истории, куски пропасти, сталкиваются планетарные континенты, ужимки бешеные, кометы мельтешащие, парадное окно открыто, стихи величаво уходят по бумаге вниз, столпотворение, отдача от удара, ударная волна, обратная тяга.
***
Принц Атаель был нервным молодым человеком из хорошей семьи. Смотрите, как я пытаюсь строить сюжет! Это похоже на начало истории! Мучения пререкатого Битова, которого я никогда не знал, но который открылся мне через вещи вещей, буквы которого не связались во мне, но всегда там были. Словно моя рука держит зажженную опаляющую воздух сигарету, оттеняя собой не такое уж и старое черное советское пианино, которое стоит у меня в комнате, как двойник. Словно я сидел и говорил, словно я вешался, словно я был всеми одновременно, словно прятался тот, кого я не могу унять, а я убегал и нырял в стакан с виски перед зубодробительным южным текстом со вкусом мускуса, горького миндаля, который напоминает о несчастной любви, жаркой пыли, уходящей прочь карты и томительного буквосплетения, которое покоряет меня и вселенную внутри себя, но не внешне. Словно сережка стальная, которая не выскочит в ухе со словами к любимой сестре. Словно все, кому я посвятил себя и все, кого я недостоин быть.
Семья любила Атаеля, но Атаель не мог себе признаться, любил ли он семью. Высокий, сильный, с резко-выраженными и специально сделанными чертами лица, уверенными повадками и броской мужской походкой. Внутри Атаеля билась женщина и Атаель ее скрывал.
Куда возвращаться обратно, Атаель не знал. Жутко хотелось вернуться, обомлеть, вымолить прощения, но не сформулированный вопрос уминал все окружности мыслей и последней детской драки. Атаель выглядел бегло, старался крепится на людях, но перед сном распадался, млел, дырявил подушку и трогал себя.
Комната уплывала своей нереальностью. Зыбкое окно охлаждало неровно-квадратное помещение, книги сыпались своими нечитанными буквами с плохо сделанной книжной полки, дешевая лампочка убила люстру и осталась одна на потекшем древнем потолке. Атаель высматривал точки тела и лежал, вытянувшись на кровати. Приятное ощущение в ногах, слабенькая пульсация в пальцах.
Где-то в те дни Атаель впервые обозначил для себя правило жизни, украденное не из своей души, а из души подсказанной, божественной, священной.
Я не хочу с тобой общаться,
