Однако планы это одно, а жизнь повернула-таки по-своему. Красные начали решительное наступление и совсем близко подошли к расположению отряда. Вскоре произошло воссоединение. Самым печальным стало то, что отряд расформировали и перетасовали как колоду карт. Не обращая внимания на протесты бывших партизан, красные старались оторвать прежних командиров от их бывших подчиненных. Многие в ту пору дезертировали и ушли из армии красных, а вот Арсений не успел. Его назначили командиром взвода и из кавалеристов перевели в пехоту. Такого оборота дел он никак не ожидал, но военная машина коммунистов без всякой жалости крушила, гнула и ломала прежние связи и отношения. Человек здесь был пешкой, находящейся под неусыпным взором комиссаров. Арсений хотел сбежать, но, когда на его глазах красные расстреляли двух «дезертиров» – пареньков из соседних деревень, которые, напартизанившись, решили вернуться в родные хаты, он решил подождать до удобного случая.
А случай все не предоставлялся. Их подразделение, которое по численности было равно двум ротам и только условно называлось полком, кидали на разные направления. Тут Арсений в полной мере узнал, что такое армейский идиотизм и бездумное командование. Красноармейцы его подразделения представляли собой неорганизованную, даже толком не перезнакомившуюся между собой массу людей. Среди них едва одна четвертая часть имела хоть какой-то боевой опыт. Командиром их полка был назначен какой-то невзрачный мужичок, который, судя по всему, в прошлом нес службу в санитарах. Зато комиссаром являлся балаклавский грек, который плохо говорил по-русски, а когда начинал частить скороговоркой, то понять его было вообще невозможно.
Сеня с тоской вспоминал своих прежних боевых товарищей. Ловких, бывалых всадников в мохнатых папахах, которым по плечу были самые рискованные дела. Аргунцев не зря тщательно подбирал бойцов. Они были, что называется, волос к волосу, голос к голосу, – удальцы. Даже пожилой пехотинец Евсеич, с его окопными ухватками, выглядел как лихой рубака на фоне красных кавалеристов, уроженцев средней России, которые держались в седлах как селяне, ведущие тележных кобыл на водопой. Что больше всего раздражало, так это постоянные угрозы. За неповиновение командиру – расстрел, за оставление расположения военного лагеря – расстрел. В довершение ко всему, скверная кормежка и бестолковые, порой противоречащие один другому приказы.
На таких харчах Арсений исхудал. В баню солдаты ходили крайне редко, а уж о смене белья и стирке говорить не приходилось. Поэтому у многих появились вши. Сене пришлось сдать свой драгунский карабин и шашку. Взамен он получил тяжелую трехлинейку со штыком. Правда, ему удалось припрятать свой верный наган и финку. Взвод, которым он командовал, был сформирован из рязанских, вологодских, саратовских и пермских мужиков. Дальневосточников не было. Акающая, окающая и иная волостная речь поначалу немало забавляла его, но в конце концов он стал требовать, чтобы слова военной лексики не коверкались, а произносились четко. Строевая подготовка была поставлена из рук вон плохо. «Сено-солома» – эти новобранцы не знали толком, как маршировать и держать равнение направо и налево. Он прилагал немало усилий, чтобы хоть как-то заставить их двигаться ровным строем, рассыпаться цепью, становиться в походную колонну. То же самое было с организацией караульной службы. Солдаты поначалу дрыхли в карауле, без зазрения совести оправляли нужду на посту, оставив винтовки, ели и даже пили спиртное. Арсений понимал, что их спасает то, что они пока не вступали в бой с настоящим противником, но эти события неумолимо приближались.
Первое же участие в наступательной операции обернулось позорищем, когда, услышав посвист пуль и увидев первую кровь, некоторые «воины» стали приседать и прятать головы за полы шинелей. А уж когда грохнули неподалеку несколько разрывов и поступил приказ бежать в атаку, то у нескольких пареньков случилась «медвежья болезнь», то бишь попросту навалили в штаны.
В голове у Арсения засела лишь одна мысль – уйти без лишнего шума, как только представится возможность. И опять его начинали мучить угрызения совести: «Как бросить этих бестолковых губошлепых ротанов. Вроде взрослые парни и мужики, но насколько бестолковые и беззащитные». Он знал, что когда-то, будучи таким же пентюхом, надел шинель и Евсеич, а вишь каким докой в военном деле стал за годы войн. Вот и эти русские солдаты, дай им хорошую выучку, со временем станут грозной силой.
Отряд расквартировали далеко от Хабаровска. Стояла холодная затяжная весна. Сене удалось кое-как сплотить свой разношерстный взвод. Правда, он не жаловался командиру и комиссару на новобранцев, а в случае неповиновения и откровенного хамства действовал по-старорежимному, попросту давал по мусалам. Пару раз дюжие пареньки попробовали проверить его на силушку, но оба раза умылись «юшкой» и были повержены наземь. Солдаты шибко зауважали своего молодого командира.
