Есаул достал карманные часы и, посмотрев на них, раскурил папироску. Докурив, он повернулся к расстрельной команде: «Заряжай!» – казаки защелкали затворами карабинов.
– За измену Отечеству… – начал есаул.
Арсений краем глаза увидел, как из домика, где размещались железнодорожники, выбежал раздетый паренек с телеграфной лентой в руках. Он передал ее группе офицеров, и один из них, обращаясь к есаулу, прокричал: «Погодите, Иван Георгиевич! Тут поступило распоряжение от командования!»
– А шоб вас! – ругнулся казачий офицер, и раскачиваясь на кривых ногах, направился к сослуживцам.
О чем-то оживленно посовещавшись, офицеры приняли какое-то решение. Затем один из них, сев на коня, подъехал к пленным красноармейцам. Только тут приговоренные к расстрелу заметили на его бекеше генеральские погоны.
– Запомните и скажите другим, что в плен вас взял генерал Красильников! – закричал он, обращаясь к людям. – Теперь шагом марш. Конвой, заприте их в складе до приезда комиссии!
Пленных отвели в пустующий склад и заперли там. Можно было перевести дух. Через несколько часов их вывели наружу и построили в три шеренги. К группе белых офицеров присоединились еще несколько чинов. В их числе иностранцы и фотограф.
– Вот, господа большевики, союзное командование желает ознакомиться с боевыми успехами русской армии!
Среди именитых гостей Арсений увидел двух японских офицеров, трех американцев и еще каких-то иностранных военных, национальную принадлежность которых он распознать не мог. Фотограф наладил свой аппарат и сделал несколько снимков военнопленных, белых офицеров и генерала Красильникова, гарцующего на коне.
Оживленно жестикулируя, союзники белых о чем-то громко спорили. При этом японцы были настроены агрессивно. Другое дело американцы, которые, по-барски похлопывая белогвардейцев по плечам и широко белозубо улыбаясь, снисходительно, не обращая внимания на представителей японского командования, гнули свою линию. Затем союзники и хозяева удалились в помещение станции, откуда вскоре вышли уже раскрасневшимися и навеселе.
Сеня понял, что американцы настояли на своем и его с товарищами сегодня не расстреляют. Янки убедили белых явить миру великодушие западной цивилизации, к досаде японских военных, которые были сторонниками крайних мер.
На следующий день к разъезду подогнали паровоз и загрузили пленников в два товарных вагона. Вагоны были не оборудованными даже нарами. Люди сильно мерзли без печек. Кроме того, за все это время их не кормили и не давали воды. Солдаты жевали снег, но в вагонах не было и его, поэтому всех мучила жажда. Состав пригнали на какую-то станцию возле Хабаровска, где военнопленных вывели из вагонов, дали несколько ведер воды и по куску черствого хлеба. После этого их загнали в пустующий пакгауз и приказали раздеться догола.
«Ну, теперь мы готовы к отправке на тот свет, – подумал Арсений, – непонятно только, зачем давали хлеб и воду?»
Однако их опять не расстреляли, а забрав одежду и обувь, выбросили им кучу какого-то окровавленного тряпья. Судя по всему, это была одежда, снятая с убитых. Посиневшие от холода люди вырывали друг у друга эти обноски и поскорее надевали их, чтобы хоть как-то согреться.
Сеня, не торопясь, превозмогая холод, выбрал себе пару исподнего белья почище, стоптанные, но по размеру солдатские ботинки и простреленную в двух местах шинель. Оторвав полы другой ветхой шинельки, он изготовил из нее довольно теплые портянки, а на голову надел чуть великоватую по размеру солдатскую шапку. Зато под нее можно было спрятать уши, чтобы не отморозить их. Свой наган он потерял во время боя, но финку сохранил и осторожно перепрятал ее в рукав шинели.
Когда их заперли, он старательно обследовал все помещение. Мысль о побеге не покидала Арсения с момента, когда он пришел в сознание. Старые ржавые решетки на двух окнах были заложены кирпичом. К тому же они выходили на охраняемый двор. Стены были сделаны на совесть, а потолок находился высоко, даже если встать на плечи товарища, не достать. Пол из толстенных плах можно было бы сковырнуть разве что ломом. Раздосадованный Сеня не впадал в уныние.
«Ничего, – думал он, – лазейка всегда найдется». С этой мыслью он постарался заснуть.
Поутру их вывели на улицу, дали возможность справить нужду, а затем вынесли во двор два котла с варевом. Ложек не было, и люди, к радости охранников, пытались зачерпывать горячую жижу руками. Арсений, как истинный дальневосточник, отломал от настила две длинные щепки и стал управляться ими как палочками для еды. Он вылавливал куски старого прогорклого сала и картошки, в результате вполне насытился. Привычка употреблять мало пищи сослужила ему хорошую службу, в то время как парни из средней полосы России набивали желудки этой скверной похлебкой, а затем маялись животами.
