Яська проглотил страх, понимая, что и впрямь доигрался. Живым Децл его теперь точно не отпустит. По крайней мере, можно с уверенностью сказать, что первоначальная опция «поучить уму-разуму» ушла в небытие, а на её месте возникла пресловутая «шапка» — «отыграться за всех и вся!»
Децл развернулся, пнул подвернувшийся под ногу стакан и вышел прочь.
Инесса Карловна неуклюже поплелась следом, что-то бормоча себе под нос.
— Не прощаемся… — деликатно ухмыльнулся Схрон, больно наступив на ногу.
Яська поморщился, но ничего не сказал.
Чича так же не преминул оставить комментарий:
— Ну, Ясёна, ты и влетела!
Прозвенел звонок. Толпа зевак стала быстро редеть. Яська стоял и думал, как теперь быть…
Шмыги естественно и след простыл. Через урок после неприятного инцидента по классу пополз слух, что Димка наведался в лазарет и со страху разыграл там комедию, в духе, «как сильно у меня разболелась голова». Фельдшер, Антонина Марковна, без особого труда выявляла ложь, по одному лишь внешнему виду горе-актёра. И если номер не прокатывал, исполнитель тут же отправлялся прямиком на ковёр к Дим Дымычу. Там он мог играть сколько душе угодно, если конечно не иссякал пыл.
На деле мало кто желал, а тем более, отважился на подобные эксперименты. Только если уж совсем край.
«Выходит, Шмыга не на шутку струхнул, раз решился на столь сомнительное мероприятие. И сыграл, получается, что надо, раз отпустили. Хотя мог просто сбежать».
Но в этом случае непонятно, какими мотивами он руководствовался. Хотя… Схрон, Чича и Децл — могут ещё и не такие мотивы выработать. Святая троица, блин!
Яська не понимал главного — смысл бежать? Всё равно, рано или поздно поймают, а тогда — всыпят по полной.
Как теперь всыпят ему самому.
Яська сидел за партой мрачнее тучи и тоже уже начинал задумываться о бегстве. Однако его здравый рассудок оказался нечета сознательности Шмыги — просто Яська всё прекрасно понимал. Ту ситуацию, в которой оказался, возможные варианты действий, в конце концов, последствия инцидента.
«Ладно бы просто поколотили — бог с ним. Можно зажмуриться и перетерпеть».
Но вот как быть, если начнут издеваться по-настоящему, — а ведь начнут! — в попытке не только запугать на будущее, но и вдобавок ко всему, сделать школьным посмешищем? Вот это как раз и есть самое страшное, перед чем меркнут даже синяки и ссадины.
Уроки бежали быстро. Впрочем, так всегда, когда впереди поджидает что-то не очень приятное, как например, поход к стоматологу или домашняя упряжка от мамы. Хотя это всё так, цветочки. А ягодки созрели сегодня! Плюс налились кровавым соком, укрылись переплетёнными стеблями, ощетинились острыми шипами — иди, Ясик, к нам, поиграем.
«Хочешь в прятки, хочешь в войнушку, а если есть желание, можем просто над кем-нибудь поиздеваться! Например, над тобой же самим, заодно научим уму-разуму — у тебя ведь нет ни того, ни другого, раз так упёрто полез в растянутую петлю. Или как, не хочется? Естественно, не хочется. А кому охота умирать? Да-да, ты не ослышался: можно и в это. Потому что никто не увидит. Ведь никому нет дела до ученика, затравленного уличной шпаной. Разве не так? Иди, попроси кого-нибудь заступиться, ну же, смелее, посмотрим, что из всего этого выйдет…»
Яська тряхнул головой, в попытке избавиться от неприятных мыслей. Те вроде как подотстали, но лишь на какой-то миг, после чего вновь закопошились внутри головы, будто стайка жуков-пожарников в гнилой скамейке.
На последнем уроке добило сочинение по русскому языку. Правильно говорят: беда не приходит одна. Яська пытался заставить мозг думать на заданную тему, однако ничего не получалось. Максимум, всё та же минута, после чего тропа рассуждений принималась лавировать из стороны в сторону, неизменно приводя к неподъёмной глыбе с выведенной на её поверхности мелом надписью: «твая песинка спета, Ясёна». Явно писали от руки, даже наделали ошибок. Наверняка кто-нибудь вроде Децла, а может и он сам. Только откуда всё это? Разве мог Децл наведываться в чужие мысли, тем более, изменять или контролировать их ход?
«Вряд ли, хотя на деле может быть всё, что угодно…»
Вот так Яська и писал, точнее думал, неизменно отвлекаясь на насущное. А последнее не являлось в одиночку. Тащило вслед за собой что-нибудь ещё, этакое двухэтажное с карнизом и крылечком, где с чёрного хода лает собака, а под забором резво скачет шайка юрких воробьёв.
«Снова шайка, хоть ты тресни!»
Когда прозвенел звонок, Яська обнаружил, что так ничего и не написал. Только число и тему: «Мой самый счастливый день на свете!..»
«Счастливый, чего уж там говорить, радость так и прёт через носик, как у свистящего чайника! У того хоть есть надежда — снял крышку и враз избавился от всякой ерунды, что так и норовит причинить вред».
Подошла Светка Стригунова — вся такая аккуратная, в тёмной блузке с приколотым к правому отвороту значком в виде двух сросшихся вишен, платьице ниже колен, белых гольфах и лакированных туфлях. Точно Барби с витрины универмага. Глянула на чистые страницы Яськиной тетрадки, наклонилась.
