Элачи выдохнул. Резко сел, игнорируя боль в груди: ничего страшного, просто пересохло в горле, — нужно впредь поменьше спать на спине. Дотронулся трясущимися пальцами до грудной клетки. Скользнул ниже, ниже, ниже… Влажная простыня сковывала движения; Элачи, не церемонясь, откинул её прочь. Принялся ощупывать тело, дюйм за дюймом, фрагмент, за фрагментом, в надежде отыскать хоть что-нибудь. Тщетно.
Постепенно сердце замедлилось. Появились первые осознанные мысли, а с ними, понимание того, что кошмар так никуда и не делся. Он был реален, как бы глупо это не прозвучало, и, более того, он повторялся каждую ночь, обрываясь на одном и том же эпизоде: в момент извлечения из груди извивающегося монстра.
Элачи содрогнулся. Вновь ощупал грудь, изучая каждый выступ, каждую ямочку.
«Странно, но когда стараешься сосредоточиться на собственном теле, повсюду начинают мерещиться сплошные аномалии, — Элачи припомнил, как в детстве прыгнул с трамплина в речку на мелководье. Голова потом с месяц казалась квадратной на ощупь, хотя ничего такого рентген не показал — даже шишки не было! — Да уж… вот, оно, самовнушение».
Элачи откинулся на подушку. Глянул на квадрат окна, за которым изредка набухали всполохи зарниц. Затем уставился в потолок.
— Что же это такое? Так ведь не должно быть. Да даже если всё взаправду, тогда как тварь прошла сквозь грань стекла? Ведь до того, как начать хирургический эксперимент, она была по ту сторону. По крайней мере, я был в этом полностью уверен, — Элачи помассировал виски. — Разве что, перед этим кто-то неосторожный осознанно не пожелал взглянуть на запретное… Он выдвинул крышку коробка, испугался взглянувшей на него бездны и поскорее убежал прочь, обронив коробок там, где стоял. Ведь так случается… в особенности с глупыми детьми, — Элачи вспомнил, как в детстве поймал громадного паука — конечно, не чёрную вдову, но всё же, — посадил гада в банку с отвинчивающейся крышкой и взял с собой в школу. На первом же уроке тварь сбежала. — Потому что было чересчур много любопытных. А в современном мире последних — хоть отбавляй.
Элачи вновь приподнялся. Принялся шарить в темноте руками, в поисках стакана с водой. Безрезультатно. Тогда он сел на кровати, спустил ноги на пол, принялся так же безуспешно искать шлёпанцы.
«Чёрт возьми, я ведь знаю, где они: глубоко в подкроватной черноте, так что даже рукой не дотянуться! — Это была его слабость или просто дурная привычка: задевать шлёпанцы пальцами ног перед отбоем. — Ох, и воздалось мне за это от сержанта во время прохождения службы, а привычка так никуда и не делась, хоть ты тресни!»
Элачи вздохнул и резко встал.
Под правой ногой что-то хрустнуло. Пахнуло медью.
Элачи тупо уставился вниз. Зачем-то переступил с ноги на ногу, кроша битое стекло между пальцами. В голове щёлкнуло, а пол сделался липким и тёплым.
— Что б тебя! Но этого не может быть! По крайней мере, так не было раньше: сон оставался сном, а реальность — реальностью. Не смотря ни на что!
Однако сегодня всё обстояло иначе: сон перестал быть сном и воплотился в реальности. В ночь вырвался полуночный кошмар.
Элачи не знал, как быть дальше. Взмахом ноги он отшвырнул осколки прочь и направился на кухню. По пути наступил на растрёпанную простыню. Подобрал. Та естественно была влажной… но вовсе не от пота.
Элачи расправил материю и прижал к груди.
По стеклу застучали редкие капли.
Сверкнула зарница.
Элачи рвал запятнанную простынь, стоя посреди гостиной, не обращая внимания на ожившие по углам тени.
Аверин смотрел в боковой иллюминатор на массивные бетонные плиты, которыми была устлана взлётно-посадочная полоса. В начале восьмидесятых именно тут носилась со стаканом воды на капоте блестящая «Волга» Генерального конструктора НПО «Молния». Именно так Лозино-Лозинский проверял покрытие аэродрома, на которое после орбитального полёта должно было приземлиться одно из его бесценных детищ — МТКК «Буран».
«Буран» приземлился, но лишь для того, чтобы стать легендой.
Аверин вздохнул. Кинул взгляд дальше. На бурые песчаники, на скованный стужей карагач, на заново отстроенный диспетчерский центр. На манипулятор покосившегося крана. На параболические антенны, устремлённые ввысь. На острые пики громоотводов, поблескивающих в лучах низкого солнца, как сабли древних кочевников. Над всем этим застывшим скоплением распростерлось свинцовое небо. Местами оно распускало тёмные швы, сквозь которые вроде бы должны были пробиваться лучи солнца. Однако никаких лучей не было и в помине — светило алело над полукруглым горизонтом, много ниже кромки ошарашенных туч.
Аверин вздохнул. Прислушался к голосу Рыжова. Тот вещал сухим тоном, будто лектор на осточертевшей лекции:
— Эти датчики контролируют подачу топлива первой ступени ракеты-носителя.
— Ракеты-носителя? — Аверин, ничего не понимая, уставился на красные флажки, в которые упёрся указательный палец Рыжова.
Майор нахмурился.
— Да, ракеты-носителя — мы ведь не в Марианскую впадину погружаться собрались!
