«Сегодня произошло нечто ужасное. Возле озера разбили свой лагерь дикие собаки. Они очень похожи на тех, что я видела возле рудников, только покрупнее. Довольно симпатичные, напоминают больших щенков с заостренными ушками. Я бы их с удовольствием убила. Совсем не характерная для меня мысль, согласна, но они прогнали рыболовов от моего домика. И растерзали Льюи. Я рассчиталась с парочкой этих убийц при помощи алмазной пики. С тех пор они меня опасаются. Теперь каждый раз, выходя из дома, я беру с собой нож и пику».
Последний год Марта провела внутри хижины. Ее сад заполонили сорняки. Там еще росли овощи и съедобные корни, но они были разбросаны по большой территории. Сбор их превратился в такую же трудную задачу, каким показался бы в прежние времена поход на сотню километров. С каждым днем дикие собаки становились смелее; теперь они подходили совсем близко, некоторые даже осмеливались нападать на Марту. Пока еще ей удавалось отбиваться, но рано или поздно это должно было кончиться. Она плохо питалась. И поэтому ей становилось все труднее добывать пищу… Замкнутый круг.
Вил пропустил несколько страниц и увидел обычный компьютерный текст. У него похолодело внутри. Это конец? Компьютерный текст и дальше… ничего? Он заставил себя прочесть. Это был комментарий Елены: Марта не хотела, чтобы последнюю страницу кто-нибудь прочитал; запись была стерта, а потом восстановлена. «Вы сказали, что откажетесь расследовать убийство, если не увидите всего, Бриерсон. Ну так вот, читайте, черт вас побери». Вилу показалось, что он слышит, с какой горечью Елена произнесла эти слова. Он посмотрел на страницу.
«О господи, Елена, помоги мне. Если ты когда-нибудь меня любила, спаси меня сейчас. Я умираю, умираю. Я не хочу умирать. О, пожалуйста, пожалуйста, пожалу…»
Вил пролистал страницы и снова посмотрел на знакомый почерк Марты. Буквы были выписаны еще более аккуратно, чем раньше. Он представил себе, как она сидит в темной хижине и старательно стирает слова отчаяния, а потом переписывает их заново, холодно и бесстрастно. Он вытер лицо и постарался не дышать, потому что знал: стоит ему сделать глубокий вздох, и он заплачет. Он прочитал последнюю запись, сделанную Мартой:
«Дорогая Леля, я думаю, пришел конец оптимизму, по крайней мере отчасти. Я сижу в своей хижине вот уже десять дней. В бочке есть вода, но запасы пищи кончились. Проклятые собаки; если бы не они, я смогла бы продержаться еще двадцать лет. В последний раз, когда я вышла из хижины, они довольно сильно меня потрепали. В какой-то момент я даже хотела устроить грандиозное сражение, чтобы они попробовали моей алмазной пики. Но потом передумала; на той неделе я видела, как они напали на пасущееся неподалеку животное. Оно было крупнее меня, а его рог показался мне не хуже пики. Я не видела всего, только то, что происходило непосредственно перед моими окнами, но… Сначала мне показалось, что они играют. Собаки подталкивали животное, легонько его покусывали, заставляли бегать по поляне. А потом я заметила кровь. Наконец животное ослабело, споткнулось…
Я никогда раньше не обращала внимания, когда собаки нападали на мелких животных… Так вот, они специально не убивают свою добычу.
Просто съедают ее заживо, обычно начиная с внутренностей. Животное было довольно большим; оно умирало долго.
Я остаюсь в хижине. „Пока ты меня не спасешь“ – как я обычно себе говорила. Но если честно, я уже не рассчитываю на спасение. Если контрольные проверки происходят раз в несколько десятилетий (в лучшем случае), вряд ли следующая выпадет на ближайшие дни.
По-моему, прошло сорок лет, с тех пор как меня выбросили в реальное время. Огромный срок, гораздо больше, чем вся моя предыдущая жизнь. Таким способом природа пытается растянуть скудный паек смертных созданий? Я помню моих друзей-рыболовов лучше многих моих друзей-людей. В одно из окошек мне видно озеро. Если бы рыболовы заглянули в окошко, то увидели бы меня. Только они почти никогда не заглядывают. Наверное, они меня забыли. Ведь собаки прогнали их отсюда целых три года тому назад, а это почти целое поколение для обезьян. Полагаю, единственный, кто меня еще помнит, это мой последний Хуан Шансон. Он не такой шумный, как все предыдущие Хуаны. В основном сидит и греется на солнышке… Я только что выглянула в окно. Он сидит на своем месте; мне кажется, он меня помнит».
Почерк изменился. «Интересно, – подумал Вил, – сколько часов – или дней – отделяют одну запись от другой». Новые строчки были зачеркнуты, но Елена сумела их расшифровать:
«Я только что вспомнила странное слово: тафономия. Когда-то я могла выступать экспертом в какой-нибудь области, просто вспомнив, как она называется. Теперь… Все, что мне известно… Вроде бы это изучение кладбищ, верно? Кучка костей – вот все, что остается от смертных… а мне известно, что кости тоже рассыпаются в прах. Только не мои. Мои останутся в хижине. Я пробуду здесь долго и буду писать… Прости».
У нее не было сил стереть эти слова. Потом шло пустое место, а дальше запись была сделана четкими печатными буквами:
