— Ну, — сказала она, глядя на свои мокасины. — Моя мать была алкоголичкой, и она рассказывала о ночных существах, пытавшихся украсть ее душу. Отец запретил нам обсуждать ее состояние с кем бы то ни было, и как бы нам ни было стыдно, мы с радостью согласились. Конечно, когда я встречалась с дедушкой, он прокрадывался к нам и… ну… — Она откашлялась. — Не бери в голову. Он стал свидетелем одного из ее эпизодов.
Охотники. С маминой стороны. Как я могла не знать этого?
Сколько охотников произошли из двойной линии?
— Это одна из причин, по которой мы с дедушкой так настаивали на том, чтобы твоя мать держалась подальше от твоего отца, и о, Али, я должна была знать, должна была понять, что между ними есть связь. В моем понимании, мама была пьяницей. А потом и твой отец начал пить, и, ну, остальное ты знаешь.
Да. Они с дедушкой ненавидели моего отца, никогда не принимали его у себя. Но я никогда не винила их и до сих пор не виню. Было немало дней, когда я тоже ненавидела своего отца.
— Как умер твой прадедушка? — спросила я.
— Он пропал. По крайней мере, именно так мне сказали, когда передавали дневник.
Хм. Пропал. Я вспомнила отрывок из страниц его дневника.
«Некоторые охотники могут видеть будущее. Другие же могут видеть Линию Крови и находить наши убежища. Некоторые могут убивать сразу несколько зомби, после укуса. Что-то в их душе заражает зомби и распространяется от одного к другому, как болезнь, причем охотник даже ничего не делает.
Но некоторые не обладают ни одной из этих способностей. А некоторые обладают сразу всеми. У меня есть все эти способности. Вот откуда я знаю о грядущей войне. Вот откуда знаю, что ни один охотник… или обычный человек… не выживет, если не сделать что-то большее. Но я знаю, что нужно сделать.
Я должен умереть».
Затем, несколькими главами позже, он написал:
«Готов ли ты отдать свою жизнь ради спасения других? Осознаешь ли ты, что смерть — это единственный способ по-настоящему жить?»
Отдал ли он свою жизнь, чтобы спасти других? Умер, чтобы по-настоящему жить?
Если да, то это замечательно. Отлично. Но что все это значило? Я не знала этого раньше и уж точно не понимала сейчас.
Я подправила свой новый план. «Молиться о лучшем. Надеяться, что ответы прольются дождем».
Снаружи раздался визг шин. Хлопнула дверь.
Я нахмурилась и подошла к окну, чтобы выглянуть наружу.
Из-за формы дома подъездную дорожку не было видно, и я не могла увидеть машину. Или, видимо, человека, который оставил ее, чтобы дойти до нашего крыльца и постучать в дверь.
— Али, — позвал голос. — Я только узнал.
Мое сердце едва не подскочило к горлу. Коул? Он не вычеркнул меня из своей жизни?
Я подбежала к входу и распахнула дверь. Он ворвался внутрь и остановился передо мной. Он оглядел меня, и я сделала то же самое с ним. Его глаза были налиты кровью… очевидно, он не спал. Его лицо избито и в синяках, швы виднелись отчетливо. Его одежда помята, и было очевидно, что он надел ее наспех.
— Я не сказал им ни слова, — сказал он.
— Знаю. У них были записи с камер.
Он поднял бровь.
— Так ты видела, что произошло?
Я кивнула, не в силах скрыть свой растущий стыд.
Он прикоснулся к моим щекам, как будто у него все еще было полное право прикасаться ко мне. Мой подбородок задрожал… «нет! больше никаких слез…» и я боролась с желанием прижаться к нему, положить голову на его плечо и черпать из его силы. Я отстранилась, разрывая контакт.
Выражение его лица стало жестким.
— Ладно, хорошо. — Бабушка откашлялась, прежде чем взять свою сумочку и ключи. — Я поеду в Target, чтобы купить вещи, которые нам понадобятся. Вам двоим, очевидно, нужно решить несколько проблем.
— Мне ничего не нужно, — заверила я ее.
Она поцеловала меня в щеку, похлопала Коула по руке и оставила нас одних.
— Я поговорю с Анкхом, — сказал Коул, закрывая и запирая дверь.
— Нет. Не надо. Я в ярости от того, что он сделал с бабушкой, но понимаю, почему он сделал это со мной. Я напала на тебя, Коул. Я хотела съесть твою душу.
— Меня это не волнует.
— А меня, да.
Он отмахнулся.
— Это была не ты.
