– Катя вечером прибежала. «Умирает», – говорит. Я – к ним, а у нее ведь инсульт случился, она уже и не разговаривала, когда я пришла. Мы с Сергей Павловичем в подъезде столкнулись, его Катя по телефону вызвала. Он сидит перед ней, руку ее гладит: «Лена, Лена…» А что уж было звать, она уже, наверное, и не слышала…
Лера видела все это так ясно, как будто сама стояла перед кроватью Елены Васильевны, сама держала ее за руку и сама с ужасом понимала, что та уже даже не слышит…
Слезы подступили к самому горлу, и Лера наконец смогла заплакать.
– Все-таки это хорошая смерть, Лерочка, – сказала мама. – Вот так, сразу, и не мучить никого… Она ведь так все время о Митеньке беспокоилась – что затрудняет его, и вообще. Он-то все смеялся только: «Глупости, мама, это ли заботы, когда я тебя люблю!»
– Как же он?.. – спросила Лера сквозь слезы. – И где он сейчас?
– Ох, детка, ты же его знаешь – все внутри держит. На следующее утро прилетел, отец ему позвонил. Я его на похоронах только увидела. Лицо белое, как у самой покойницы, круги под глазами. И молчит, хоть бы поплакал, все легче. День побыл – и обратно, что же, такая жизнь… Да и что ему теперь здесь?
Вечером Лера пошла к Гладышевым. Но дверь была закрыта, никто не вышел на ее звонки: наверное, Митя еще не вернулся. Она места себе не находила, думая о нем и о собственной невольной вине. Она представляла, что он чувствовал, возвращаясь в Москву по отцовскому звонку, и когда улетал снова, куда-то во Францию, а Елены Васильевны уже не было, чужие руки закрыли за ним дверь… И ничего нельзя было сделать, ничего! Впервые в жизни Лера испытала такое отчетливое чувство собственного бессилия – перед могуществом смерти…
Она не видела Елену Васильевну мертвой, и, может быть, поэтому смерть не имела власти над ее удивительным, ясным обликом. Иногда Лера вообще забывала, что та умерла, и ей казалось: вот приедет Митя, и они снова будут сидеть втроем в гостиной, и пить чай, и Елена Васильевна станет расспрашивать о Крыме, вспомнит, как была в детстве с отцом в Ялте и они заходили в гости к Марии Павловне Чеховой…
Митя вернулся через месяц и сразу зашел к Лере. Надежда Сергеевна была права: если бы Лера не знала о случившемся, она никогда не догадалась бы ни о чем, глядя на него.
Он сидел за столом, мама то входила в комнату, то выходила, чтобы принести еще какие-нибудь пирожки или подогреть чайник, а Лера смотрела на Митю, вглядывалась в его лицо, не отрываясь.
– Митя, – сказала она наконец, – ты прости меня…
– Не надо так говорить, – попросил он. – Не надо, подружка моя, ты что? Еще бы не хватало, чтобы ты себя мучила этим.
– А ты? Ты же мучаешь себя, Мить… А ведь ты совсем не виноват, совсем!
Он не ответил, глядя перед собою. Тогда Лера и увидела впервые этот взгляд: как будто он вглядывался туда, где исчезла Елена Васильевна, куда ушла ее душа и куда никто не мог вглядеться, кроме него.
– Я!.. – сказал он наконец с такой горечью, какой Лера никогда не слышала в его голосе. – Это теперь неважно.
Тяжесть лежала у них обоих на сердце, Лера физически ощущала ее, ей дышать было трудно под этой каменной тяжестью. Но когда она смотрела на Митю, неотрывно всматривалась в его глаза, пыталась заглянуть в их вечно загадочные уголки под ресницами, – она чувствовала и другое.
Именно сейчас, в состоянии растерянности и подавленности, он оставался собою – с той же своей силой, ясно ощутимой в каждом жесте и взгляде, которую Лера знала в нем всегда и которую словно видела сейчас впервые. Он был совсем не похож в этом на мать – и он был похож на нее, как никогда прежде.
Лере никогда не приходилось видеть такого сочетания силы с душевной трепетностью, которое было в Мите всегда, но которое она так ясно почувствовала в нем только сейчас.
Это было печальное воспоминание, но Лера почему-то обращалась к нему именно теперь, когда старательно гнала от себя все, что могло бы нарушить вдруг пришедшее к ней чувство освобождения. Она даже стремилась к этому воспоминанию – как стремилась сегодня по вечерним зимним улицам к Мите.
Аленка завертелась в кроватке, захныкала. Лера посадила ее, сонную, на горшок, снова уложила. И тут же провалилась в простудный, но спокойный сон.
Простуду она все-таки подхватила изрядную. Температура держалась целую неделю, горло обложило так, что пропал голос. И в конце концов выяснилось, что у нее настоящая ангина.
Но Лера даже наслаждалась этим неожиданным бездельем. Так давно не было у нее возможности просто валяться в постели, пить горячий бульон и ни о чем не думать! Голова ее проветривалась, точно комната при открытой форточке, и Лера радовалась будущей свежести, которая должна была наступить совсем скоро.
Одно было жаль: из-за ангины не удавалось побыть с Аленкой. Дочка только заглядывала к ней изредка, кричала:
– Мама дома, мама заболела!
А потом снова убегала к бабушке, к своим игрушкам и растрепанным книжкам.
