- Сейчас мы пойдём в милицию, и там вы об этом расскажете.
- Прошу: не надо в милицию! Это будет такой удар для моей матери! И для меня тоже...
Анжела плакала по-детски, надрывно и безутешно. Каморин поморщился.
- Что же мне делать? - спросил он беспомощно, как спрашивают совета.
- Вы можете просто отнести пакет в музей и сказать, что вам это подбросили, а кто - вы не видели... - ответила она, всхлипывая.
Ему захотелось поскорее прекратить мучительную сцену. Что он мог сделать с этой девчонкой? Не тащить же её насильно в милицию...
- Хорошо, я подумаю, а вы идите к себе домой, - сказал он, распахивая перед ней дверь.
Анжела бросила на него быстрый благодарный взгляд и скрылась за порогом.
Повертев ритон, Каморин решил, что проще всего будет отнести эту древность в музей. Он понимал, конечно, что без милиции в таком деле не обойдётся: последует вызов на допрос, где придётся давать объяснения. Но зачем торопить неизбежное и малоприятное? К тому же отдавать раритет мирового значения какому-то неведомому дежурному офицеру едва ли разумно. Ведь чего только ни говорили и ни писали про милицию за последние годы, и если хоть отчасти это правда, то ей доверять нельзя. Надёжнее передать пропавший экспонат по принадлежности - в отдел истории дореволюционного периода, в присутствии всех его сотрудников. Завтра ему нетрудно будет сделать это с утра, поскольку в училище нужно только к одиннадцати часам, на четвёртый урок.
Спал он плохо. Всю ночь с пугающей отчётливостью ему снилось одно и то же: о том, что на самом деле ритон ему не вернули, что это был сон, что он просыпается и не находит драгоценный предмет там, куда положил его, засыпая, - на тумбочку у кровати. Проснувшись в пять часов, он сразу бросил взгляд на тумбочку и испытал неимоверное облегчение, увидев ритон на месте.
В десять часов утра он переступил порог музея. В вестибюле уже находились на своих местах дежурная по музею Елена Юрьевна, кассир Анна Федоровна и гардеробщица Зинаида Ивановна. Сразу всем трём Каморин продемонстрировал ритон, достав его из сумки и кратко пояснив:
- Пришёл сдавать. Подбросили к двери моей квартиры. Кто - не видел. Позвонили и ушли.
Прежде, чем его успели о чём-то спросить, он прошёл мимо изумлённых женщин во внутренние помещения музея и направился в отдел истории дореволюционного периода. В залах смотрительницы робко здоровались и таращились на зажатый в его руке ритон. В отделе истории дореволюционного периода его уже ждали: видимо, Елена Юрьевна успела позвонить туда.
- Дмитрий Сергеевич, сядьте, пожалуйста, и объясните, что произошло, - сразу потребовала заведующая отделом Вера Курышова, едва он вошёл в кабинет.
Однако менее всего он хотел сейчас задерживаться в музее и что-то пространно объяснять, особенно Курышовой. Он положил ритон на ближайший к нему стол Зои Биркиной и произнёс скороговоркой:
- Это мне подбросили к двери квартиры. Кто - не видел. Позвонили и ушли.
После чего он повернулся и пошёл прочь. Никто не пытался его остановить. Сотрудники смотрели на него молча, испуганно. Лишь на выходе из музея он услышал слова, которые дежурная Елена Юрьевна произнесла вслед ему негромко, жалостливо и насмешливо одновременно:
- Вы уж нас не забывайте нас, заходите.
Не оборачиваясь, Каморин заспешил на остановку трамвая.
В училище он пришёл более взвинченным, чем обычно. Ужасно далёким казалось то, о чем предстояло говорить на уроках. Ему хотелось думать о другом - о ситуации с похищенным ритоном. Правильно ли он поступил, пожалев девушку с глазами, полными слёз? В основе его поступка было не продуманное решение, а безотчётное побуждение. Но думать об этом в училище было совершенно невозможно.
Первый в тот день урок предстоял в самой нелюбимой для него группе - двадцать первой. Наверно, никто по виду не догадался бы, что эти шестнадцатилетние будущие изолировщики и облицовщики, невысокие и щуплые, - самые вредные во всем училище. И это при том, что девушек в группе была добрая треть - больше, чем в какой-либо иной. Но девушки в училище отнюдь не были оплотом порядка и благонравия, скорее напротив: маленькие оторвы изощрялись в злом озорстве, желая вызвать восхищение у парней, среди которых тон задавала полууголовная шпана. В двадцать первой группе семь девушек и двенадцать парней образовали вместе настоящую гремучую смесь. Каморин почти физически ощущал излучаемые ими флюиды вожделения, злости и ревнивого соперничества. В жажде самоутверждения они соревновались между собой в дерзости по отношению к нему - преподавателю.
