В однородных мальчишеских группах плотников внутренние отношения были куда ровнее, а потому меньше недобрых чувств выплескивалось в адрес Каморина. Легче ему было и с группами штукатуров, в каждой из которых девушек имелось только две-три. Столь малочисленные "прекрасные дамы" флиртовали с бесспорными лидерами, а подавляющее большинство парней оказывалось вне сферы соперничества. В двадцать первой же семь "прелестниц" остро конкурировали за внимание "кавалеров" подначивая их на "подвиги" в свою честь, и потому каждый паренёк мог рассчитывать на какое-то поощрение и желал отличиться.
В злых выходках подростков Каморин чувствовал ещё и обиду. На что? Пусть не сразу, он понял, в чем тут дело: этим полудетям было жутко и тошно при мысли о том, что не сегодня-завтра из теплой аудитории они шагнут в грязь, хаос и ледяные сквозники строек, под матёрные окрики мастеров и тычки взрослых работяг, нередко знакомых с зоной. Тогда как он, Каморин, останется в теплой аудитории...
На сей раз двадцать первая подготовила ему кое-что новенькое. Уже минут за пятнадцать до перемены дверь вдруг распахнулась, и в аудиторию вбежал незнакомый, низкорослый, тщедушный пацан - из тех, к кому в дворовых компаниях легко приклеивается прозвище "Шкет". Малец был явно моложе любого из учащихся двадцать первой, на вид всего лет тринадцати. Он, судя по всему, не имел никакого отношения к училищу, а просто входил в дворовую "свиту" одного из парней этой группы. В глазах мальчишки было весёлое оживление охотника, вышедшего на дичь. С расстояния трех метров он точным, прицельным броском залепил Каморину прямо в лоб чем-то тяжёлым, мокрым, холодным и со смехом выбежал из аудитории. Каморин не сразу сообразил, что в него угодил хорошо спрессованный снежок. Несколько мгновений он тупо смотрел на расплывавшиеся на полу грязно-белые ошмётки, чувствуя, как сильно болит лоб и уж совсем нестерпимо - душа.
Группа наблюдала за Камориным внимательно, с затаённым, жгучим интересом. При этом никто открыто не смеялся, хотя многие наверняка с трудом удерживались от хохота. Ошеломлённый, он потрогал пальцами саднящий лоб. Что после этого он сказал и сделал - это почти не оставило следов в его памяти. Все последующие события злополучного дня запомнились ему очень смутно. Кажется, с ещё мокрым лбом он пробормотал какое-то ругательство в адрес сорванца, вполне бесцветное и приличное для употребления педагогом в присутствии учеников, что-то вроде: "Ах, негодяй!" Затем он продолжил вести урок, но в душе его что-то оборвалось, и обречённо он осознал: ну вот и всё, это предел, невозможно, чтобы такое продолжалось. С этим знанием он уже равнодушно перенёс на следующем уроке в тридцать второй группе выходку долговязого Дячина: тот закурил в аудитории, а в ответ на замечание Каморина заявил, что он, Каморин, сегодня домой не вернётся. Хотя точно ли так было на самом деле - в этом Каморин не был уверен. Почти всё, что случилось в тот день, вспоминалось, как сон.
Впоследствии он уже не мог припомнить, как прошли остальные уроки, как по окончании их он оделся, вышел из училища и направился к остановке и что случилось в пути. Напрягая память, он мог вызвать из её глубин лишь один и тот же образ: прямо на него мчится белая легковушка, и он уже ничего не может сделать, не в состоянии увернуться от страшного удара накатывающегося стального корпуса. Однако он совсем не был уверен в том, что действительно запомнил реальное происшествие, что навязчивый образ - не засевший в памяти обрывок сна или кадр из какого-то фильма. Когда он задумывался над этим, в его голове возникала глухая давящая боль, а душа наполнялась тоской.
17
Почему-то Каморин совсем не удивился, вдруг осознав себя простёртым на чем-то жёстком и вместе с тем зыбком, перемещаемом куда-то при довольно ярком свете люминесцентных ламп. Никакая физическая боль в тот миг его не беспокоила - более того, у него не было обычного чёткого ощущения своего тела. Он чувствовал только, что нечто непреодолимое припечатало его к неудобному ложу, так что он не в силах не только пошевельнуться, но даже всерьёз подумать о происходящем с ним. Во время этого передвижения женщина, чьё лицо он не видел, спросила, как его зовут и где он работает. Он смог назвать себя и после этого сразу отключился. Впоследствии, осмысливая события, он понял, что на каталке его перевозили из операционной в палату. Но вот о том, как с каталки его перекладывали на кровать, он уже ничего не помнил.
