На самом деле музейные дамы уже давно сошлись в нелестном мнении относительно Каморина. Во-первых, все согласились с тем, что он нехорош собой: невысок, непредставителен, с мелковатыми чертами лица, к тому же в поведении заметно нервен и застенчив - словом, похож скорее на юношу, даже на мальчика, чем на мужчину, и потому настоящей женщине нравиться не может. Ещё было дружно решено, что по службе Каморин не продвинется, поскольку довольно недалёк, не способен четко излагать свои мысли, во время экскурсий слишком эмоционален, "форсирует" голос, отчего говорит неестественно громко и напыщенно, так что порой даже неловко и неприятно бывает его слушать. Разве что ближе к пенсии, в награду за многолетнюю преданность музею, его могли бы произвести из младших научных сотрудников в старшие. Но и то лишь при условии безупречного поведения и чёткого соблюдения важнейшего служебного требования: знать своё место.
Самой же главной основой общей неприязни музейных дам к Каморину было ясное понимание всеми того, что он, будучи одним из немногих в музее мужчин да к тому же с профильным образованием, вполне может претендовать на продвижение на какую-то начальственную должность. Стало быть, то, чего Елена Андреевна или Вера Степановна добивались десятилетиями службы и бог весть какими ухищрениями, могло достаться этому розовощёкому юнцу шутя. Отсюда и проистекало дружное желание осадить, подрезать в зародыше потенциального "выскочку". Тон задавали две-три музейные дамы, особенно жёсткие в делах и суждениях. Будь они помоложе, наверняка сделали бы карьеру в бизнесе. А так, не имея лучшего выбора, состарившись среди пыльных раритетов, они могли только соперничать друг с другом за скудные блага, перепадающие работникам культуры. Сплотиться для борьбы насмерть с тем, кто казался очень опасным соперником в борьбе за престижную должность методиста, начальника отдела или иную подобную, они были просто обречены.
Смутно догадываясь о причинах нелюбви к нему музейных дам, Каморин пока не слишком расстраивался из-за этого. Что ему было до этих ведьм! Для него в мире существовала только одна женщина - Ирина. И по-настоящему плохо, на его взгляд, было лишь то, что она упорно отказывалась стать его женой.
5
После гибели Лоскутовой Чермных приехал к себе домой, заперся в кабинете и стремительными шагами начал мерить тесное пространство от двери до окна и назад, размышляя на ходу по своей старой привычке. "Каким разумным, дальновидным и стройным казался замысел завладения "Надеждой" первоначально!" - думал он с тоской. Нежизнеспособное товарищество портних закономерно должно было умереть, освободив место для настоящего бизнеса. Но разве помышлял он о физической гибели кого-то? Мизерный, в общем-то, масштаб делишек Лоскутовой совершенно не позволял предвидеть, что дело примет такой трагический оборот. Тем более, что ему казалось совершенно необходимым избежать любого шума и скандала при переходе собственности "Надежды" в его руки. Потому что в противном случае можно ждать любых неприятностей, имея несчастье родиться и жить в непредсказуемой стране. И ещё накануне он всерьез верил в то, что все будет хорошо!..
А теперь "Надежда" и всё, связанное с нею, надолго оказалось в центре внимания местных властей, прессы и публики, жадной до слухов. Завязался опасный узел, который не развяжется и после осуждения убийцы, потому что останется почва для пересудов, для злобных инсинуаций. Какая шумиха может быть поднята в газетах: алчный деляга ради захвата помещения под супермаркет устроил убийство своей противницы! Той, которая защищала интересы товарищества портних! "Он делает свой бизнес на крови!" - будут говорить о нем! И что в итоге? Кто после этого захочет сотрудничать с ним, кто пойдёт в его торговый центр?!
А ведь всё могло быть так хорошо! Не потеряли бы и портнихи. Он действительно позаботился бы о них и сохранил бы их рабочие места. Не все, конечно, поскольку из тысячи квадратных метров мог бы выделить для них лишь сотню, с окнами во двор, под швейную мастерскую. Затем, чтобы и по истечении оговоренного пятилетнего срока формально не нарушать условие приватизации помещения "Надежды": сохранение прежнего производственного профиля ее помещения. И еще для того, чтобы выпустить лишний пар недовольства и напряжения. Он оставил бы с десяток рабочих мест для немолодых швей - тех, кому немного осталось до пенсии и слишком трудно было бы добираться в отдалённые районы города, где ещё дышат на ладан швейные фабрички. А кто помоложе - те довольно легко найдут себе что-то получше. И итоге он убил бы двух зайцев! Ведь просто невозможно для задней, смотрящей во двор части цокольного этажа придумать какое-то более выгодное применение, чем отдать её под мастерскую. А как все повернется теперь?..
