С Фазлом я виделась еще несколько раз, слушала рассказы о том, что происходило с ним после того, как наши пути пересеклись, о тех, с кем он встречался в Гуантанамо, куда я все же надеялась попасть. Если бы я задавала вопросы, дело пошло бы быстрее, но я сдерживалась, используя только уши, как мой отец, когда я была совсем малюткой. Я позволяла ему говорить в его собственном ритме, не превращая наши новые отношения в допрос, который ему уже случалось переживать в моей компании.
Приходилось отбиваться от настойчивых предложений тетушки Садига и его невестки повторить шопинг. Они наперебой твердили, что в своей новой пакистанской одежде я полностью слилась с окружающей средой.
— Никто и не догадается, что ты не пакистанка, — веселилась дочка Джафара и Хасины, Батул.
— Настоящая и очень красивая пакистанка! — заявила Асма, ее бабушка. Моя внучатая бабушка. Именно она начала наставления на тему «как-я-должна-обращаться-ко-всем».
— Но, дорогая моя! Ты же не можешь называть нас по именам! — в ужасе воскликнула она, услышав, как я разговариваю с Диной. — Она ведь твоя
И я начала звать всех «тетушка» и «дядя». Кроме Дины. Я спросила, могу ли обращаться к ней Дина Дади.
— Джо, я буду только рада! Должна признаться, меня несколько покоробило, когда ты не задумываясь назвала Дядю Аббаса —
— Ну, он же старый. Я вроде должна его так называть, нет?
Это слово тогда вырвалось непроизвольно. Я достаточно знала о местной культуре и понимала, что
Вот поэтому Мэйси и называли
— В некоторых диалектах, — объясняла Дина, — это означает «сестра матери». Тетя по материнской линии. Даже слугам, с которыми часто обращаются как с людьми второго сорта, положены уважительные имена.
Вот так все старшие превратились в «тетушек» и «дядюшек». Все, кроме Садига. Он остался по-прежнему Садигом. Слишком сложно понять, как следует к нему обращаться.
Через день я звонила домой, в Гарден-Хилл.
Папа едва успевал сказать, что любит меня, как мама отбирала у него трубку.
Она очень беспокоилась, а я пыталась утешить ее. Мама каждый раз жаловалась:
— Как будто мне и без того больше не о чем волноваться, Джо. А тут еще ты — добавляешь тревог. Я очень хочу, чтобы ты поскорее вернулась домой.
Если она и хотела еще что-то сказать или спросить, то держала это при себе. Крис крутился рядом, навострив уши, дожидаясь своей очереди поболтать со мной. Мама всегда крайне неохотно, уступая нашим просьбам, передавала ему трубку.
— Привет, Крис.
— Привет, Джо. Пакистан, говоришь? — удивился он в первый раз.
— Ага.
— Что ты там делаешь? Какая-то миссионерская работа?
— Вроде того.
Мне не хотелось лгать. И я убедила себя, что это вполне подходящее объяснение. Только спасала я не других людей. Я искала собственного спасения — единственная миссионерская деятельность, в которую верила. В твердости своих убеждений я могла соревноваться даже с Бабушкой Фэйт.
— Там, это… нормально? В смысле… это опасная страна?
— Э-э…
— Там ведь вроде идет война? Или где-то поблизости? — неуверенно спросил он.
— Нет. Никакой войны нет. Не здесь.
— О, я совсем ничего не знаю! Нужно немедленно начать читать газеты. Я так был занят собственным выздоровлением, а в это время мир двигался вперед без меня. Чувствую себя безнадежно отставшим, понимаешь? Срочно нужно найти работу. Сделать что-то полезное для мира. Как ты.
— У тебя будет еще масса времени, Крис. Сосредоточься на здоровье.
— Я
— Знаю, Крис. Но… тебе есть чем заняться. Не спеши, пожалуйста.
— Легко тебе говорить.
— Понимаю тебя. Слушай, мне пора.
— Ой, да, наверное, дорого звонить оттуда.
— Ерунда, не бери в голову. У тебя будет много возможностей… догнать мир.
Он-то успокаивался. А я — нет. Повесив трубку, я вспоминала разговор с Крисом накануне моего отъезда.
— Джо, я… иногда мне кажется… как будто мама не хочет, чтобы я вспоминал. Это меня пугает. Как будто в том, что я забыл, есть что-то дурное. Я… я ведь не совершил ничего страшного, Джо? — Нервный смешок. — Я ведь никого не убил, а?
Я смогла лишь хихикнуть в ответ, еще более нервно, чем он.
