Когда он вспоминал безобразную сцену в подъезде, как отхлестал недоступную девчонку по щекам, ему становилось одновременно гадко и страшно. Гадко, что он оказался таким подонком и смог поднять руку на женщину. Нет, не на женщину. Никак не поворачивался язык назвать Таньку женщиной. Она же девочка, кроха, такое нежное созданье. А он… Теперь презирал себя за ту низость. Вот только в тот момент он почему-то не думал, что поступает недостойно, мерзко. Тогда такое поведение казалось ему нормальным, он должен был показать девчонке, кто в доме хозяин. Показал… Теперь вот сходит с ума от страха: а вдруг действительно не простит? Вдруг это не пустая угроза, а жизненный принцип?
Теперь у Лешки не было возможности встречать Таню из школы. Да и вечерами вырываться тоже не всегда получалось. Зато в выходные приходил обязательно. Да только что толку-то? Говорить с Патычем по телефону она отказывалась, приглашения куда-либо отвергала начисто, с высокомерием, вовсе ей не свойственным:
— Я сказала: я с тобой никуда ходить не собираюсь! И не теряй зря времени. Не ходи, не звони — ты меня потерял.
Приходилось выжидать иной раз несколько часов кряду, пока она не выводила зверя на прогулку. Зверь-не зверь, скорее так, зверюлька: собака размером с тапочек, но гулять-то все равно нужно. Вот только благодаря песику и удавалось Патычу увидеть предмет своего вожделения. При личной встрече Таня была более снисходительна к обожателю, разговаривала с ним почти нормально, но без особых любезностей. При малейшем намеке на дальнейшие отношения следовал незамедлительный ответ: не старайся, не прощу.
Так как со времени безобразного избиения прошло уже больше двух лет, Патыч начал верить ее словам. Ведь сколько раз за это время он уже извинялся, и на коленях стоял в людном месте, и цветы приносил, а прощения так и не добился. И страшно было, и азарт распирал: все равно моя возьмет, все равно женой моей будешь. А червячок сомнения терзал исподтишка: накося, выкуси! Рылом не вышел, не твоего уровня невеста.
Скольких поклонников за эти два года он отучил таскаться за ней! Таня шипела на него за это, кричала, топала ногами, а Патыч знай свое дело делает: никого не потерплю рядом с тобой, так и знай! Ты моя и ничьей больше не будешь. Таня громко возмущалась, но внутри, Патыч ясно это видел, ей льстили Лешкины слова.
Время шло, подрастала Лешкина невеста, и все страшней ему становилось. Из гадкого утенка, неизвестно, чем привлекшего внимание Патыча, Танька выросла настоящей красавицей. Он и сам поражался произошедшим в ней переменам. От ее неожиданной красоты иной раз у Патыча перехватывало горло, но сказать, что такая перемена радовала его, было бы неправдой. Она ведь и раньше не больно-то его привечала. Теперь же все еще больше усложнилось. Таня — студентка, красавица, выучится — экономистом будет. А он, Лешка, кто такой? Конечно, он теперь не безработный бездельник, он — рабочий человек, но захочет ли Танька замуж за простого работягу? И пусть он со временем будет хорошо зарабатывать — он, собственно, уже сейчас многое мог бы себе позволить, если б не благоустройство квартиры, ведь уже давно не ученик, уже вполне неплохой механик, — но захочет ли она, девушка из хорошей семьи, с высшим образованием, связать себя с простым механиком, провонявшим соляркой? Сомнения росли, как снежный ком, но Патыч гнал их прочь: захочет-не захочет, какая разница? заставлю, все равно моя будет.
***
Нежданно-негаданно у Вовки появилась возможность видеться с предметом обожания каждый день. Просто подарок судьбы! А может, Таня специально поступила в политехнический, чтобы облегчить Вовке задачу? Может, она уже не только заметила, что он в нее влюблен, но и успела понять, что парень он крайне нерешительный и скромный, и таким образом пошла ему на встречу? Правда, чем же в таком случае можно объяснить ее бесконечные отказы сходить с ним вместе в кино? А может, это она тоже из скромности, а сама разрывается от желания остаться с ним наедине?
Теперь, когда Таня оказалась студенткой того же института, Вовка стал чаще бывать в стенах альма-матер. Бизнес, конечно, требовал его постоянного присутствия, но теперь, когда колесо закрутилось, Вова на несколько часов мог отлучаться от дел. Конечно, эти жертвы он приносил сугубо ради Тани, ведь иначе он закончил бы институт экстерном. Но Таня стоила таких жертв. Она стоила даже большего. Вовка бы не задумываясь, вернее, почти не задумываясь, пожертвовал ради нее своей жизнью. И это не были пустые слова. Он любил ее настолько, что ее жизнь, ее здоровье, ее счастье были для него превыше всего. Она уже давно стала для него целью жизни. И пусть она, глупенькая, в силу юного возраста пока не понимает, что заботу, счастье и покой ей может дать только Дрибница. Достаточно того, что он это понимает. И не просто понимает, а принимает, как руководство к действию. Пускай отнекивается, глупышка, пускай отказывается от свиданий с ним, все равно теперь уж никуда она от него не денется.