— Да ничего у меня с Симой нет. Просто Дрибница попросил тогда, на вашей свадьбе, охмурить ее, чтобы она не помешала его планам. Разве я мог ему отказать? Ты же знаешь, он мой лучший, да пожалуй, что и единственный, друг, — и тут же поправился, словно испугавшись, что обидел Таню неловким словом: — Кроме тебя, конечно…
Таня кивнула, мол, конечно, само собой…
— И что, ты ее ни капельки-ни капельки не любишь? — спросила максимально наивно, по-детски, а сама аж зарделась от такой бестактности, по-прежнему не смея поднять глаза на собеседника.
Худой улыбнулся и едва заметно покачал головой:
— Нет, не люблю, — и уже смелее сгреб в охапку обе Танины ладошки, не переставая ласково теребить их.
Взгляд его осмелел, смотрел на Таню вызывающе и даже несколько требовательно. Однако Таня по-прежнему игралась в пионерку, тщательно отводя от него взгляд. Худой придвинулся к Тане почти вплотную и продолжил, поднеся ее руки почти к самым своим губам, почти целуя их при каждом слове:
— Не люблю… Я другую люблю. Давно и безнадежно. Потому что она жена моего лучшего друга. Я знаю, что она никогда не ответит мне взаимностью, но ничего не могу с собой поделать. Я ни на что не надеюсь, ничего не требую от нее, просто тихонько любуюсь ею со стороны и радуюсь тому, что могу видеть ее каждый день…
Таня спросила едва слышно, по-прежнему изображая невероятную, просто фантастическую скромницу, едва не терявшую сознание:
— Витюша, а как же Сима? — а сама, словно нечаянно покачнувшись, чуть подалась к собеседнику, практически упав в его объятия.
Такого финта Худой пропустить не мог. Он стремительно крепко обнял Таню, прижал сначала к мощной груди, вздохнул неожиданному счастью, наслаждаясь едва ощутимым запахом ромашки от ее волос, потом приподнял ее лицо, полюбовался им мгновение и впился в ее губы мощным, хозяйским поцелуем. Таня немножко подемонстрировала стремление вырваться из его объятий, мол, я верна жена, лежу, молчу, но успокоилась чуточку раньше положенного, опять же демонстрируя свое неравнодушие к целующему, и успокоилась в его объятьях с видимым наслаждением. Целовал Худой страстно и сладко, и, не стань Таня бесчувственным чурбаном в результате происшедшего, она, пожалуй, действительно могла бы наслаждаться. Но ею все еще владела месть, а потому каждое слово, каждый взгляд, вздох, движение, взмах ресниц — все было подчинено одному — мести.
— Нет, Витенька, что ты, — едва только Худой выпустил на свободу ее губы, произнесла Таня. — Как можно? Ты же лучший друг моего мужа! А Сима — моя лучшая подруга. Так нельзя, Витенька, так нельзя…
А сама, содрогнувшись мысленно от такой наглой лжи, что Сима — ее лучшая подруга, прижалась к Худому, как к родному:
— Нет, Витюша, нельзя нам быть вместе, нельзя, Витенька…
Худой начал вскипать от блестящей перспективы: стал осыпать Танино лицо поцелуями, постепенно опускаясь ниже, к нежной белой шейке, к распахнутому вороту шелковой блузки, а руки жадно шарили в поисках пуговиц. Но не этого добивалась Таня, не это было ей нужно. Она легонько оттолкнула Худого, совсем чуть-чуть, чтобы не позволить ему больше положенного, но и не отпугнуть своей холодностью:
— Нет, Витенька, что ты, что ты, милый, нельзя… Как же Сима, как же Дрибница…
Худой все тянулся и тянулся к ней, ни слова не говоря. Но Тане-то нужны были именно слова!
— А Сима, а как же Сима? Витюша, опомнись, дорогой! Как же Сима?
— Да пошла она, твоя Сима, — рявкнул Худой и опять нахально сгреб Таню в охапку.
На сей раз она даже не сопротивлялась. Спокойно выдержала его поцелуй, даже подыграла ему немножко, изображая страсть, и позволила расстегнуть пару пуговичек, после чего вновь вернулась к теме:
— Нет, Витенька, нет, я так не могу. Как же я потом Симе буду в глаза смотреть?
Худой хмыкнул:
— Приблизительно так же, как и я Дрибнице.
— Кстати о Дрибнице. И как ты будешь смотреть ему в глаза?
— Не знаю, — Худой помялся. — Он мне, конечно, друг, но я же не виноват, что тоже люблю тебя. К тому же, как вспомню, как он с тобой обращался, убить его готов!
— Так почему же не убил? Чего ждал? Пока он убьет меня? Ты же был рядом, ты все видел, ты мог мне помочь! Почему ты не защитил меня, когда я нуждалась в помощи?
Худой скис:
— Прости, я смалодушничал. Я же не знал тогда, что я для тебя — не пустое место…
— А что это меняет, если ты меня любил? Неужели тебе было наплевать на то, что он избивал меня практически на твоих глазах?
Худой молчал, отведя взгляд от Тани. Ей так хотелось плюнуть в его квадратную физиономию, заехать ему между ног, там, где сильно натянулись, чуть не лопаясь, брюки. Но она взяла себя в руки: нет, не сейчас, еще не время. Вновь прижалась к нему:
— Что же делать, Вить? Допустим, Дрибница заслужил предательства. Но как быть с Симой? Она-то в чем виновата, за что ее наказывать?
Худой оживился. Конечно, обсуждать Симу проще, чем его невмешательство в Танины беды.