Баня оказалась маленьким домиком с такой миниатюрной прихожей, что они с Любой заняли почти все пространство. Дверь в помывочную была бревенчатой, тяжелой, с железной кованой ручкой. Пахло сухими вениками, влажным деревом и дымком.
– Тут скидывай все и сразу внутрь беги. Камень увидишь – руками не трогай, плескани на него водички, парку задай. А в ковшик настойки добавь, увидишь там, в банке... Только не много! И долго-то не сиди, коли непривычная.
– Хорошо.
Когда дверь за Любой закрылась, Варя, поежилась. Раздеваться в полуметре от зимнего двора было страшно. И все же она стянула тулуп, валенки и остальное, а затем вошла в помывочную.
Ее моментально окутало влажным дурманящим теплом. С внешней стороны к маленькому оконцу была прикреплена лампочка, и теперь Варя разглядывала помещение со смесью удивления, растерянности и странного восторга. Брезгливости она не чувствовала – выскобленный пол и лавка, круглая печка с металлическими боками и круглый камень – все находилось на своем месте и пахло чистотой. Не той, которая замешана на духах и шампунях, а настоящей, природной. Связку веников Варя заметила еще в предбаннике, поэтому березовый аромат наполнял каждый уголок помещения.
Раздевшись, она обхватила себя руками и посмотрела в маленькое, в одно мутноватое стекло, окошко, которое служило лишь для того, чтобы пропускать толику света днем и вот так, при помощи лампочки, вечером. Насколько Варя знала, в деревнях ложились рано, а вставали засветло, чтобы успеть переделать все дела вслед за солнцем. В городах все по-другому устроено, да и дела там совсем другого рода.
Как там Люба говорила: баня лечит?
Варвара взяла поллитровую банку с темной жидкостью и, откупорив, вдохнула горьковатый полынный запах. Сделав все, как сказала бабка Люба, она обмерла, когда вода зашипела, забугрилась, и воздух стал еще горячее и душистее.
Кожа покрылась капельками пота, тело расслабилось, голова немного закружилась. Смешав в тазу горячую и холодную воду, Варя умылась и поразилась ее мягкости. С каждой минутой она ощущала, как полынный дурман проникает внутрь, обволакивает и нашептывает голосом Любы: полынь-трава – уходи беда...
– Уходи беда... – тихо произнесла Варя и провела ладонями вдоль бедер. Зажмурившись, она представила, как вместо нее это делают мужские руки и задохнулась от нахлынувшей истомы и... мгновенного узнавания. Но это были руки не Олега! Она точно это знала. Стало не по себе, будто кто-то смотрел сейчас на нее жарким и жаждущим взглядом.
«Перегрелась!» – Варвара схватилась за ковш. Сделав несколько глотков теплой воды, она быстро намылилась дрожащими руками, а затем ополоснулась. Сердце колотилось как бешеное, и странное волнение продолжало пульсировать в крови.
Никогда она не думала так о Разумове.
– Господи, надышишься всякой дряни, а потом мерещится всякое... – она закусила губу и прижала полотенце к глазам. – Это просто дурман, морок... Черт бы побрал этого Столетова...
Варвара вышла из бани и засеменила к дому, прижимая к груди сверток с вещами. Она могла бы поклясться, что от нее сейчас парит, как от того банного камня. И жаркое, неуемное, до сих пор переполняло ее вопреки обстоятельствам и здравому смыслу...
«Надеюсь, баба Люба ни о чем не догадается! – думала Варя, подходя к крыльцу. Она остановилась, глубоко втянула ноздрями воздух, а затем медленно выпустила его через рот. – Спокойно, только спокойно. Как ни крути, а это чушь и деревенские гадания. Она просто старый человек, который много чего повидал. Можно сказать, пальцем в небо ткнула и попала... И вообще, после того как Олег женился, я с ним ни разу и не...»
Варвара оборвала собственные мысли и сгребла с перилец пушистый снег. В свете лампочки он заискрился, будто волшебная пыльца. Поднявшись, Варя отворила дверь, вошла в сени и тут же услышала голоса:
– ...и не болтай лишнего, Люба! Знаю, как у тебя это бывает. Вот хошь, язык себе заколи, а только если журналистка прознает, налетят коршуны с области, а то и откуда повыше. Нам и без того проблем хватает.
– Поняла, Григорий Тимофеевич.
Тяжелые шаги раздались совсем рядом, и Варя отпрянула, прижавшись плечом к стене. По распаренным коленкам потянуло холодком.
– Люба, ну, ей-богу, сами справимся. К тому же, думается мне, что все это... Ладно, пойду я. Давай бутылку, на столе стоит.
– Что думается-то, Гриш? А как же кости-то? Это ж кто такое сотворил?
– Вот привязалась... Ты у нас гадалка, не я.
– Я по трупам не могу, ты же знаешь... Уж снесли бы этот монастырь, прости господи! Стены одни остались. Стоит неприкаянный, не к добру...
– А что у нас здесь к добру, Люб? Ты еще про монаха вспомни! Чертовы бредни!
– А вдруг не бредни, а? Гриш? Вот и Родя мне говорил, что... – Люба забубнила что-то, понизив голос, и слов ее стало не разобрать.
Варвара подтянула тулуп повыше, несколько раз потопала, а затем открыла дверь. Она стояла бы и дальше, но побоялась простудиться. Работать больной, да еще в таком захолустье совсем не хотелось.