– Есть разница! – перебил он сам себя. – Даже между в стельку пьяным и пьяным вдрызг разница есть. А тут женщина... журналистка. Творческий человек.
Творческие люди в понимании Егора были очень своеобразными существами. У себя в клинике он уже успел насмотреться на них с разных ракурсов не только внешне, но и, так сказать, изнутри. Внутренности, разумеется, у всего рода человеческого одинаковые – кости, кровь, мышцы, а вот наполнение разное. Поди, разберись! Мило улыбается человек, а в душе у него грязь и копоть. Или плачет, ругается, а в глаза заглянешь – любовь, как нерв оголенный.
«Какая же ты, Варвара? И почему мне так важно стало это знать?»
Вот еще каких-то несколько часов назад хотелось уехать, заняться собственной жизнью, расставить все по местам. Потому что тумблер уже перещелкнул, и направление стало понятно. Но стоит только подумать, что больше не увидишь ее, и все... тягучая, вязкая масса сковывает руки и ноги, будто желая навсегда приклеить его к этому безлюдному месту.
Первый шаг дался с трудом. Правая лыжа наехала концом на левую, и Егор в нетерпении оттолкнулся палками.
«Дурная голова ногам покою не дает...» – крутилось в голове.
Сжав челюсти и издавая глухое «ух», Егор направился к Сладкому. Чтобы отдать телефон. Чтобы сказать, что... чтобы просто увидеть ее...
По пути ему пришлось расстегнуть куртку – стало так жарко, будто и не зима была вокруг, а лето. Он остановился, чтобы перевести дыхание и слизнуть выступивший над губой пот. Подождал, когда немного успокоится сердце и пройдет дрожь в руках. Ладони внутри перчаток зудели от напряжения.
«Как подросток, ей-богу...»
Лыжное снаряжение Егор оставил на пригорке, где и в прошлый раз. Над местом, где находились деревянные мостки, теперь торчал только кривой поручень, все остальное покоилось под снегом. Столетов поднялся и сразу же пошел к бабке Любе, на ходу пытаясь придумать и обосновать цель своего визита. Собственно, ему и так было, за что благодарить хозяйку дома – черный пес креп прямо на глазах. Возможно, ему просто нужно было отоспаться в тепле и нормально поесть, но не убудет ведь от него, Егора, если он скажет простое человеческое спасибо.
Он старательно отряхнул снег, нарочито громко бухая ногами о половицы крыльца, чтобы те, кто в доме, услышали его. Если Варвара сейчас у Любы – а это вполне может быть – то... Егор коротко выдохнул и вошел в сени.
– Можно? – приоткрыв на пару сантиметров дверь в жилую часть, он нетерпеливо сжал простую пластиковую ручку.
– Дома я, дома! Проходь! Кто это там такой вежливый?
В лицо ударило сытным теплым ароматом, от которого заурчал желудок и во рту скопилась горьковатая слюна.
– Извините за беспокойство. Мне надо... – Столетов огляделся и сразу же понял, что Варвары здесь нет.
– А, узнала я вас, – бабка Люба сняла очки, а затем, прикусив дужку, уставилась на Егора. – Слушаю.
Столетов снял шапку и пригладил волосы.
– Я по делу.
– А ко мне за глупостями и не ходят, – усмехнулась Люба. – Чегой?
Сунув руку в карман, Егор сжал телефон журналистки, но наружу его не вытащил.
– Мне бы Варвару... – произнес он с легкой хрипотцой. – Кое-что спросить. То есть, передать... Она... мы...
Бабка Люба медленно кивала и не сводила с него глаз. Егор уже готов был или сквозь землю провалиться, или убраться восвояси, лишь бы не стоять перед ней с видом нашкодившего школьника. Хоть бы вопрос задала какой! Что ей там журналистка наговорила про ночь в Прохоровке и свои приключения на озере? Если как Ермоленко, то тут уж лучше молчать. Да и вообще, лучше молчать, а то полезут все эти ненужные подробности, а за ними, глядишь, и сплетни. Ему-то что, он мужик, на него, где сядешь, там и слезешь...
– Вот черт, – брякнул он в ответ на лезущие в голову двусмысленности.
– Только пришел, а уже черта поминаешь, – покачала головой Люба. – Как пес-то твой? Живой?
– Живой, спасибо. Никогда бы не подумал, что собака станет эдакую гадость пить. Ну, то есть, – Егор оттер испарину на лбу, – я имею в виду, что для пса эта ваша настойка, наверное, так себе угощение.
– Жить захочешь и не такую дрянь выпьешь. Главное ведь, чтобы из добрых рук. Ты проходи, проходи, мил человек, – указала она на табурет около стола. – Чайку, может, али пирогов?
– Мне бы Варвару... – упрямо пробормотал Егор и дернул подбородком.
Егора неприятно кольнуло. Люба не сводила глаз с его лица, и его это тоже раздражало.
– Понятно.
– Так если понятно, можно ее туточки обождать. Или на словах что передать? – бабка Люба достала картонную коробку и поставила ее на стол перед собой. Сунув руки внутрь, она зашуршала, а затем стала доставать крупные янтарные луковицы и внимательно разглядывать их со всех сторон.
– Да нет, я, пожалуй, пойду. – Егор потоптался на пороге прежде, чем спросить: – А к Ермоленко зачем пошла? Неужели про тюрьму писать будет?
– Вроде того... – уклончиво ответила Люба и отложила луковку с двумя вылезшими зелеными стрелками. – Работа у нее такая. Вот и тут – вести с полей!
– Какие вести? – не понял Егор.