Егор поймал себя на том, что до этого дня воспринимал зимнее время как данность. Да, холодно; да, метель; да, тоска... Но стоило появиться Варваре, как вместе с ней обнаружились и новые краски, которые до этого он попросту не замечал. Белый цвет – как символ стерильности, холод – как неотложная помощь при травмах и для ускорения живительных процессов.
И тут она – будто палитра художника, полная не красок, а живых эмоций, щедро разлитых на поверхности...
Понимал, что нет смысла заморачиваться. Что как приехала, так и уедет, но... Что если попробовать?
– Что попробовать? – огрызнулся Столетов вслед собственным мыслям.
Сознание тут же нарисовало перед ним такую картину, от которой перехватило дыхание и гулко застучало в висках. Глаза Варвары, с легкой поволокой и длинными черными ресницами, смотрели на него так призывно, что хотелось им верить. Но тот, кто наступает на одни и те же грабли несколько раз, рано или поздно понимает, что дело не в граблях, а в нем самом.
Егор выдохнул и опустился на пол. Сделал двадцать отжиманий и замер в планке. Несколько минут черный пес с интересом наблюдал за ним, а затем подошел и сел напротив.
– Вот так, брат, снимают напряжение те, кто любит свободу и независимость, – пробурчал Егор, уставившись в истертые половицы.
Пальцы едва заметно подрагивали, но кровь уже забурлила, согрела, придала ускорения мыслям. Стоило бы подумать об отъезде, о предстоящем разговоре с Димкой и женой. Все это, доселе вызывавшее раздражение и душевную муку, вдруг оказалось полнейшей, ничего не стоящей ерундой. Как говорится, бог с ними.
А вот Варвару отпускать не хотелось. Сколько раз не отожмись, хоть на голове стой, а не стирается ее образ, будь она неладна. Но за одно то, что своим появлением она будто вдохнула в него живительную силу, стоило сказать спасибо.
– Тебе велели передать, что ты самый лучший пес на свете, Джек, – Егор поднялся и провел указательным пальцем между собачьих бровей. – Знаешь, что мне в ней нравится? – спросил, но тут же умолк и покачал головой. – Нет, не нужно тебе этого знать, дружище. Пусть это останется только со мной. А то вдруг растреплешь кому-нибудь?
Егор замочил в ведре посуду, обтер стол и, облокотившись локтем о деревянную, испещренную тоненькими трещинками раму, посмотрел в окно, вспоминая недавний разговор с журналисткой.
Вот что она за человек? Взяла и вывалила свои семейные проблемы. Что ж, ничего, конечно, странного в этом нет. Переволновалась, испугалась. Может, даже правду сказала. Шут их разберет, этих женщин. Где у них правда, где ложь. Юлька вон выкручивалась, придумывала разные отмазки, про своих родителей не хотела ничего рассказывать. А что с того, что они обычные люди? Со своими заморочками, правда. Что уж у них там произошло, но с собственной дочерью они практически не общались, а уж до Егора им и подавно дела не было. И она потребности в них не чувствовала.
А в нем? Так-то, положа руку на сердце, ему ей тоже в любви признаваться не особо хотелось. Будто морок какой нашел в ту самую первую встречу, а потом понеслась душа по кочкам. Легче было согласиться, чем спорить. Сам же, дурак, грудью на эти грабли напоролся, так что, может, и слава богу, что все разрулилось?
Может, ему Димку-то поблагодарить надо?
Единственное, что нет-нет да кололо, – визитка в кармане ее шубки. Егор глаз с Варвары не сводил, пока она искала свой телефон, но не заметил, чтобы журналистка смутилась или отвела глаза. Притворялась или действительно не знала, что он, Егор Столетов, один из владельцев клиники? И за столом тоже – когда он сказал, что работает санитаром, в глаза ему смотрела и никакого удивления не выказала. Его жена бы в сторону санитара не взглянула теперь, еще бы – ее именем клинику назвали! Димка, кстати, тогда не против был.
«Ты у нас золотые яйца несешь, тебе и называть! Именем любимой женщины – самое то! Одобряю!»
– Любимой... Что я тогда понимал в любви? – Егор вздохнул: – Ладно, раскиселился. Какие наши годы, да, Джек? Давай-ка мы с тобой сделаем одно хорошее дело?
Столетов обулся и подмигнул собаке:
– Ты со мной? Или не хочешь хвост морозить?
Пес направился к подстилке, улегся и высунул язык. Он глядел на Егора и, кажется, улыбался.
– Я скоро, – отсалютовал ему Столетов и вышел из дома.
Лыжи утопали в рыхлом верхнем слое. Егор в очередной раз убедился в том, что погода пока меняться не собиралась, а значит, и рассчитывать на успех своего предприятия особо не приходилось. И все равно, двигаясь вперед и жмурясь от летящих в лицо снежинок, Столетов пестовал в душе надежду и представлял, что все у него получится.