Толукути шло время, которое не стоит ни для кого, даже для прекрасных королев. Мало-помалу терпение и оптимизм в очередях начали иссякать. Толукути животные в очередях ожесточались и стервенели. Начинали драться и кусаться в очереди. Уже не читали в газетах и «Твиттере» новости умного министра финансов в очереди. Больше не делали селфи в очереди. Перестали твитить в очереди. Животные оскорбляли работников, которые их обслуживали, и охранников, старавшихся поддерживать порядок в очереди. Лезли вперед других в очереди. Воры обирали карманы и грабили в очереди. Толукути на самок начали нападать в очереди. Животным осточертели очереди. Они дошли до предела отчаяния в очереди.
И немудрено, что они нашли убежище – в чем? В воспоминаниях о прошлом. Толукути прошлом. Они с такими исполинскими силами принялись вспоминать, что прошлое взяло и ожило. И они очень аккуратно обходили нежелательные, сложные и болезненные моменты, предпочитая сосредоточиться на славе. И, стоя в очереди, качали головами, хватались за сердце и терялись в давно ушедших днях, подслащенных временем и расстоянием, и потому еще более славных, чем на самом деле. Да, толукути в днях задолго до того, как все развалилось, когда Отец Народа был по большей части настоящим Отцом Народа, по-отцовски отцовствовал, когда жизнь была не только возможна, но и прекрасна, а будущее – светлым и ожидаемым.
Как же они цеплялись за то прошлое, хоть оно и существовало только у них в голове. Наверное, поэтому, вернувшись в конце дня домой после ужасных очередей, они искали символику Отца Народа, тянулись к ней. Открывали шкафы и чуланы, доставали старые заляпанные газеты времен его славы. Открывали металлические сундуки и вынимали толстые фотоальбомы, набитые фотографиями. Взрезали самодельные подушки, набитые его символикой, благодарные, что не сожгли ее, хоть и тянуло во время его свержения, когда они потеряли головы от эйфории при виде, казалось бы, новой, лучшей эпохи.
Толукути все это давало утешение и смягчало боль, а еще, к их радостному удивлению, приближало к ним Отца Народа. Он стал приходить к ним во сне. Его морда была на поверхности чашек, когда они пили чай, и оставалась на дне, в чаинках. Вновь его морду видели в унитазе – до и после того, как смывали. Была она в солнце и в луне. Они слышали его голос в записях автоответчика. Они видели его имена, написанные на ветру. Сохраненные в телефоне, накорябанные на стенах, примагниченные к холодильнику. Вышитые на платках и скатертях. Пришитые на изнанке одежды и пододеяльников. Они чувствовали его запах в еде, когда готовили, в духах, в благоухании цветов и деревьев.
Он был в каждой второй их мысли, и они так тосковали по нему, так фантазировали о нем, что однажды силой коллективной ностальгии Отец Народа материализовался в одной из крупнейших очередей в столице, да, толукути вдруг появился среди них, распевая на задних ногах старый революционный национальный гимн. И животные, стоявшие в очередях по всему городу, услышали первые ноты не ушами, а сердцем и нутром – и давили друг друга, устремившись на голос. Он привел их к главному отделению Резервного банка Джидады – и они действительно нашли его там, в гуще самой непролазной очереди, да, Отца Народа, толукути его, единственного и неповторимого собственной персоной, совершенно царственного, словно в дни его славы.
И дети народа стояли вместе с Отцом Народа и пели старый революционный национальный гимн, пока тот не стал больше чем песней, пока тот не стал живым созданием с собственным голосом и не объяснил всем и каждому, что такое страна, что такое свобода, что такое единство, что такое демократия, что такое достоинство, что такое равенство, что такое гражданин, что такое мир, что такое справедливость, что такое любовь, что такое семья, что такое доброта. Все и каждый поняли гимн, как не понимали прежде; и толукути вокруг появилась жизнь, вокруг появилась надежда, вокруг появилось обещание всего хорошего.