В спальне доктор Фенгу, одевшись, прикрыл дверь и стоял, застыв от напряжения, и голос жены еще долго звенел в его внутреннем ухе после того, как она замолчала. Вечная головная боль, притихшая после сна, теперь колотилась с яростью незадобренного духа предков; толукути жгучая мощная боль занимала все место в черепе. Хотелось снять голову и дать ей где-нибудь передохнуть, даже если придется жить без головы, потому что с ней наваливалась тяжесть, тяжесть, тяжесть. Он стиснул тяжелую голову копытами. Когда он присел на кровать, тяжесть села вместе с ним, словно верный друг. Толукути с ним села не только она, но и обида жены, и ее, как он знал, бездонные страдания. Село с ним и чувство, что он подвел ее, что он подвел собственных детей, что он подвел их всех, да, толукути невыносимое ощущение, с которым он прожил так долго, которое знал так хорошо. Потом село с ним и сожаление, да, толукути сожаление, что уже поздно сниматься с места, поздно переезжать и, например, начинать заново, все переделать, зная, что он знал теперь. Подошел к кровати и сел, стыд, да, толукути стыд из-за того, что он вернулся в Джидаду ухаживать за матерью МаДламини, а теперь часто не может обеспечить ее так, как сын должен обеспечивать свою мать, да, толукути овдовевшую мать, которая отдала все, могла бы и собственное бьющееся сердце отдать, чтобы дать сыну все возможности прожить ту жизнь, что она прожить не смогла, – да, толукути знание, не дававшее заснуть по ночам, гложущее его нутро. Стоило вспомнить о работе, как присела с ним и боль, толукути боль, потому что его с другими врачами наказали за просьбу о справедливости, о достойном отношении. А эта боль привела за собой другую, когда он вспомнил, сколько видел трагических, ненужных смертей пациентов от вполне излечимых болезней, сколько самок ежедневно умирали во время родов, скольким отчаянно больным отказывали, потому что они не могли оплатить больницу. Сели с ним и разочарование вместе с гневом – на Туви, на Центр Власти, ведь это из-за них Джидада в таком ужасном положении, из-за них он в западне, порой напоминающей одну долгую нескончаемую ночь, да, толукути из-за них он сидел сейчас на постели вместе со всем, что пришло сидеть с ним, разрастаться и занимать все больше и больше места, теснить, давить на него ошеломительным весом, вызывавшим тоску по беззаботному полету бабочки.
Где-то без пятнадцати пять, за несколько минут до отключения света в Лозикейи и во всей Джидаде с «–да» и еще одним «–да», Симисо, уже одевшись и допив чай ройбос, услышала такое, что у нее замерло сердце. Коза осторожно подошла на задних ногах к окну гостиной и стояла, навострив уши, стараясь не дрожать, толукути гадая, правда ли слышит то, слышит. Когда Судьба, уже отправившаяся спать, подбежала и спросила:
– Что это такое, мама, ты слышала?
Симисо дала ей пустую чашку «Канго» и мрачно ответила:
– Понятия не имею, Судьба, но раз уж я одета, пойду и посмотрю.
Когда коза нашла ключи от калитки и вышла, улица уже бурлила от перепуганных животных в пижаме, толукути животных с кухонными приборами, животных между сном и бодрствованием. Воздух вокруг гудел от электризующего плача, оживляющего самую темную ночь. Беспорядочная процессия пошла на трагичный звук в страхе, медленно, не зная, в чей дом он приведет. Когда позже об этом рассказывали те, кто там был, они говорили, что Глория, внучатая племянница Герцогини, бежала встречь толпе. Говорили, она была как маленькое привидение: то видишь, как в свете уличных фонарей котенок истошно визжит: «Доктор Фенгу принял таблетки и покончил с собой, доктор Фенгу умер, доктор Фенгу умер смертью!» – то не видишь, потому что как раз началось пятичасовое отключение, котенок пропала в утренней тьме, толукути все до одного на той улице пропали, и могло показаться, будто то, что происходит, на самом деле не происходит.
Вскоре после прихода Тувия к власти по всей Джидаде с новой силой расцвели очереди. Они распустились у заправок. У продуктовых магазинов и супермаркетов. У банков и автобусных остановок. У паспортных столов, больниц, правительственных зданий и всюду, где массово обслуживали животных. Да толукути дети народа вдруг обнаружили, что все поголовно теснятся в бесконечных очередях: те, кто голосовал за Туви Радость Шашу и Партию Власти, и те, кто голосовал за Благоволение Бету и Оппозицию, толукути те, кто голосовал за других кандидатов, и те, кто не голосовал вовсе, толукути черные животные и белые, толукути молодые и старые, толукути джидадцы всех и каждой профессии.