– И пусть будет красивый, а то лотосы красивые, некрасивых лотосов не бывает, – сказала Ерунда.
– И еще чтобы было понятно, что этот огонь сжигает все ненужное, что он еще и очищает, греет, но не горит, светит, но не слепит, – сказал Крутой Поэт.
– И еще бабочек нарисуй где-нибудь – может, вокруг огня, – красных бабочек, – сказал Кебисани.
– Но только, наверное, не целую стаю, а то они все место займут, – сказал Принц.
– И одной бабочки хватит, если будет понятно, что это бабочка, красная бабочка, как сказал Кебисани, – сказала Ревность.
– И не забудь раскрасить огонь всеми его цветами, а то ведь огонь не одного цвета, так нас Тиранша учит в школе, – сказал Дзикамаи.
– Очевидно, должен быть ярко-красный – это важно, это значит «справедливость», – сказала Тяжелая Жизнь.
– Потом белый – это значит «мир», мир тоже очень важен, – сказала Пфулувани.
– Синий – это сострадание, – сказал Брендон.
– И оранжевый – процветание, – сказала Леле.
– И ярко-желтый – принципиальность, – сказал Такудзва.
– И обязательно сделай так, чтобы любой, кто посмотрит, понял, что еще все эти цвета означают разных джидадцев, это тоже важно: Джидада – для всех и каждого, несмотря на различия, и все в ней одинаково равны, – сказала Блестящая.
– А когда все это нарисуешь, проследи, чтобы этот огонь горел все время, – сказал Карабо.
– То есть как вечный огонь, – сказал Роланд.
– Что еще? – сказала Ниарай.
– Наверное, еще надо дерево, деревья – это жизнь, – сказал С’конафа.
– Самое лучшее дерево – это дерево Неханды, – сказала Последняя.
– Да, дерево Неханды, и, пожалуйста, добавь и кости Неханды, чтобы мы не забывали восставать и освобождаться, как товарищ Безпромаха Нзинга, как наконец сделали взрослые, и чтобы мы не забывали других мертвых, – сказал Кхоси.
– Это он про предков, и они вовсе не мертвые, мне так сестра Судьба говорила, а Герцогиня подтвердила, – сказала Глория.
– Нарисуй все в точности, как мы рассказали, Золотой Масеко, – сказал Симба.
– Потому что, если не нарисуешь все в точности, как мы рассказали, мы тебя засудим: мы свои права знаем, – сказал Вызов.
– И потом найди нам шест, на который вешают флаги, – сказала Конанани.
– Да, и веревку, потому что нам нужна не игрушка, а как бы настоящий флаг, – сказала Кендра.
– Флаг не понарошку, – сказал Сибусисо.
– И тогда мы покажем, куда его поставить, – сказала Нкобиле.
– И рисуй поскорей, Золотой Масеко, у нас еще много дел, – сказала Мата.
Через несколько дней, толукути в день, который в будущем станут праздновать как новый День независимости Джидады, Золотой Масеко закончил детский флаг в точности, как ему описали. Работа сняла тяжесть с его сердца и наполнила легкостью, какой он не чувствовал со времен убийства Судьбы. Печаль осталась, словно верная тень, но туман развеялся, и художник снова прозрел. Он поднял флаг прямо у Стены мертвых, поставив шест во дворе Симисо. Ему так нравилась его красивая работа, что он попросил детей встать рядом с флагом. И уже готовился сфотографировать, когда из дома 636 вышла товарищ Безпромаха Нзинга, которая с подругами чаевничала у Симисо, чтобы посмотреть, что там за сыр-бор. А увидев флаг, товарищ Безпромаха Нзинга позвала своих сестер-подруг, и вышли Герцогиня, и Гого Мойо, и Матерь Божья, Молитвенные Воины, сестра Номзамо и несколько Сестер Исчезнувших, и НаДуми, миссис Фири, миссис Фенгу и, наконец, Симисо.
А из ближайших домов вышли соседи, толукути матери, оставившие кастрюли на плитах, и вышли их красивые малыши, и вышли дедушки и бабушки красивых малышей, толукути старые, но сияющие от новой жизни, и любопытные прохожие по дороге в «СПАР», в гости, по делам или куда они шли, тоже задержались поглядеть, потому что за погляд в Лозикейи денег не берут, и появились птицы, и муравьи, и змеи, и тараканы, мухи, мыши, навозные жуки, мокрицы и насекомые Лозикейи, и вышло солнце из глубоких морщин туч, куда зарылось почти на весь день, и вышли мертвые, которые не мертвы, во главе с самой Судьбой, доктором Будущее Фенгу и дедушкой Бутолезве Генри Вулиндлелой Кумало, хоть их не видел никто, кроме Герцогини, и воспарили расправить флаг, хотя его и не надо было расправлять, и пели хвалу живым, имевшим мужество наконец-таки освободиться – толукути их глаза видели будущее, и мертвые уже знали о величии, ожидавшем Джидаду теперь, когда зло все-таки пало.
Толпа могла бы собраться и побольше, получше, но дело было во второй половине дня, школьники постарше еще не вернулись с учебы, а взрослые работали на новых работах, что недавно расцвели и продолжали расцветать, наконец сметая джидадцев с улиц, с веранд, с ног, с задов, из отчаяния, из нищих процессий, но это и неважно, потому что немного погодя, когда фотографии и видео детей с флагом Лозикейи завирусились в соцсетях, новые работники оторвались от своих дел, сгрудились у телефонов и смотрели, как флаг трепещет на фоне ярко-голубого неба, да, толукути смотрели с сердцами, поющими от знания, что этот новый флаг они и ждали.